София, потеряв дар речи, уставилась на хижину, с трудом сглотнув.
«Прости, это не „Four Seasons“».
«Нет, — быстро отозвалась она, — всё в порядке. Я просто…»
Голос её затих, и я не мог понять, о чём она думает. Это меня беспокоило.
«Ты в порядке?»
«Да. Извини. Наверное, просто ещё не очнулась».
«Здесь ты в безопасности. Утром всё обсудим. А сейчас постарайся расслабиться».
Я взял свою сумку с заднего сиденья и перекинул её через плечо. «Оставайся здесь. Я сейчас».
К моему удивлению, София подчинилась.
Ледяной ветер впился в меня, едва я открыл дверь. Я быстро подхватил её на руки, не дав опомниться. Когда её руки обвили мою шею, я уловил нежный шлейф кокоса — её запах.
Осторожно укутав термоодеялом её босые ноги, я захлопнул дверь и зашагал по снегу, доходившему до середины голенищ.
Вход в хижину был заколочен несколькими прогнившими досками.
«Отвернись и закрой глаза».
София прижалась лицом к моей груди. После двух ударов каблуком доски рухнули в снег.
«Достань фонарик из моего кармана».
Она послушно выполнила просьбу, и луч света медленно пополз по внутреннему пространству. Всё было именно так, как я помнил.
Одна комната. Прогнившая, полуразрушенная, почти рассыпающаяся на части. Пол был бетонный — это радовало. Огорчало другое: в крыше зияли дыры, и хотя засохшие лианы кое-как их прикрывали, на полу уже намело несколько сугробов. Зато ветер сразу стих.
Я отнёс Софию в самый целый угол, отшвырнул ногой мусор — листья, ветки, чьё-то давнее гнездо — и опустил её на пол.
Она посмотрела на меня. Синяк под глазом уже налился тёмной синевой.
Мысль о том, что кто-то осмелился причинить ей боль, сводила меня с ума, пожирала изнутри. Я думал только о том, чтобы найти этого подонка и избить до смерти собственными руками.
«Смотри!» — воскликнула она с неожиданным оживлением, указывая на несколько полусгоревших поленьев в камине. Рядом лежала ещё охапка. «Похоже, мы не первые, кто ищет здесь убежища».
Пока что удача была на нашей стороне.
Софию снова затрясло. Я снял куртку и накинул ей на плечи, затем поставил фонарь так, чтобы он тускло освещал половину помещения.
Уперев руки в боки, я оглядел комнату. Небольшая, но на ночь пойдет.
ГЛАВА 28
СОФИЯ
Пока Джастин тщательно осматривал каждый угол хижины, я сидела, не в силах пошевелиться. Он сходил к машине несколько раз, а я лишь наблюдала.
Я предложила помощь, но он тут же отмахнулся. Не то чтобы я возражала — под одеялом я была почти раздета, всё тело ломило, будто по нему проехал грузовик. Да и страх не отпускал. Я знала: если бы Джастин не нашёл меня, я бы погибла.
Как ни странно, первоначальная настороженность к нему быстро сменилась любопытством. Тоской, жаждой узнать его лучше — а через него, может быть, и себя. Я словно попала в сказку: дева в беде и её угрюмый, загадочный спаситель со шрамами. Как ни пыталась игнорировать эти чувства, они прорывались наружу. Неудержимо.
Интересно, так же чувствуют себя школьницы, когда мимо проходит звезда футбола? Все эти вздохи, хихиканье, сердечки в глазах… Мне это незнакомо. Меня обучали дома — жизнь вне контроля отца считалась слишком опасной. Меня пугали похищениями. Лёгкая добыча для любого из его врагов.
И тут меня осенило. Всю жизнь я ждала, что меня спасут. Устала спасаться сама, снова и снова, в полном одиночестве.
Я хотела, чтобы кто-то захотел меня спасти.
Погружённая в тяжёлые мысли, я смотрела, как Джастин прочищает дымоход палкой, подобранной снаружи. Он не обращал внимания на чёрную сажу, сыпавшуюся на него, на паутину и опавшие листья. Его заботила только текущая задача.
Он переходил от одного дела к другому, сосредоточенный, как луч лазера. А слух у него был кошачий — стоило мне лишь пошевелиться, чтобы помочь, как он меня одёрнул.
Удовлетворившись состоянием дымохода, Джастин принялся разводить огонь, используя пару поленьев из своего рюкзака. Я наблюдала с благоговением. Наёмник, любитель экстрима, специалист по выживанию — невероятно притягательное и загадочное существо.
Всё казалось таким первобытным. Я, полуодетая, и мой мужчина, разводящий костёр, заботящийся обо мне, пока за стенами бушует стихия.
Прошло минут двадцать, прежде чем поленья занялись. Когда пламя уверенно запылало, Джастин перевёл внимание на меня с аптечкой в руках.
«Теплее?» — спросил он, опускаясь передо мной на колени.
«Да, спасибо. И одеяло очень помогает».
Он осмотрел порез на моей щеке. Его челюсть напряглась.
Наши взгляды встретились. Меня бросило в дрожь, но на этот раз не от холода.
Я видела, что Джастин хочет что-то сказать — наверное, снова спросить, кто это сделал. Если бы я знала.
«Нужно промыть», — сказал он вместо этого.
«Хорошо. Не бойся причинить боль».
Его глаза вспыхнули, впились в меня таким пронзительным взглядом, что я инстинктивно отпрянула.
«Я не причиню тебе боли. Никогда, — отрезал он. — А теперь не двигайся».
Джастин нежно провёл большим пальцем по моей опухшей скуле, и по коже разлилось тепло. В животе запорхали бабочки.
Да, он мне нравился, но такой мгновенной физической реакции на прикосновение мужчины у меня ещё не было. Обычно они были связаны с жестокостью и болью. Что-то в Джастине Монтгомери зажигало во мне внутренний огонь.
Мы молчали, пока он обрабатывал рану и накладывал пластырь размером с мой кулак. Мне было неловко от того, как я, наверное, выгляжу, но я взяла себя в руки. Инфекция была мне совершенно ни к чему.
Убрав аптечку, он достал флягу с водой и батончик.
«Тебе нужно поесть и попить».
Я даже не думала давать себя уговаривать. Как только вода коснулась губ, я поняла, как сильно хотела пить. Да и голод давал о себе знать.
Джастин наблюдал, как я ем, следя, чтобы я не оставила ни крошки. Я чувствовала себя пленницей под взглядом похитителя, но в каком-то странном, мрачно-романтическом смысле.
«Спасибо», — сказала я, протягивая пустую обёртку. Стало гораздо лучше. Даже головная боль утихла, превратившись в приглушённый гул.
Джастин пододвинулся к моим ногам, приподнял одеяло и взял в руку мою левую ступню.
Я дёрнулась и прижала ногу к груди. «Что ты делаешь?»
«Проверяю, нет ли обморожения», — нахмурился он.
«А…» — Щёки залились румянцем. «Прости. Я не знала… У меня давно не было педикюра, и просто… ну, стыдно».
Мне хотелось рассмеяться над собственной нелепостью.
«Педикюр — последнее, о чём ты будешь думать, если потеряешь пальцы».
«Потеряю пальцы?» —