Ответом было едва ощутимое движение.
— Я здесь, — тихо сказала она. — Всё хорошо.
Встала медленно, без резких движений. Накинула тёплую шаль — ночи уже становились холоднее. Вода в кувшине была свежей; Клер, как всегда, позаботилась. Маргарита умылась, смывая остатки сна и тяжёлый запах ночи, и только после этого вышла в коридор.
Дом был не пуст — он был сосредоточен. Это чувствовалось. Как после долгого дня, когда все ещё не разошлись мыслями, но уже собрались с силами.
В псарне было тихо. Слишком тихо для человека, который знает: после родов покой — признак либо благополучия, либо беды.
Маргарита вошла осторожно.
Собака лежала, вытянувшись, уже не напряжённая. Щенки — пять тёплых комков — жались к ней, посапывали, возились, тыкаясь слепыми мордочками. Один отполз в сторону, и Маргарита машинально пододвинула его ближе, лёгким, уверенным движением.
— Вот так, — сказала она негромко.
Собака подняла голову, посмотрела на неё мутным, но спокойным взглядом и снова опустила морду.
— Молодец, — повторила Маргарита. — Все молодцы.
Агнешка появилась беззвучно, как тень.
— Живые, — сказала она вместо приветствия.
— Живые, — согласилась Маргарита.
— Значит, день будет тяжёлым, — философски заключила знахарка.
Маргарита фыркнула.
— А у нас когда было иначе?
Они вышли во двор. Утро уже вступало в свои права: серый свет, влажный воздух, запах земли. Рабочие начинали день — не суетливо, без команд, будто дом сам знал, что ему делать.
— Кобыла, — сказала Агнешка, глядя в сторону конюшни. — Сегодня или завтра.
— Я знаю, — кивнула Маргарита.
— И ты туда не полезешь.
Маргарита медленно повернула голову.
— Агнешка…
— Нет, — отрезала та. — Я знаю, кто ты и что ты умеешь. Но я также знаю, что ты беременна. И если ты полезешь к лошади, я лично свяжу тебя этой же верёвкой.
Маргарита смотрела на неё несколько секунд, потом медленно кивнула.
— Хорошо. Я буду рядом. Но не внутри.
— Вот и умница, — буркнула Агнешка.
На кухне уже кипела жизнь. Клер раздавала указания так уверенно, будто всю жизнь была управляющей, а не камеристкой. Новые женщины из правого крыла резали хлеб, ставили котлы, кто-то осторожно мешал кашу, будто боялся сделать что-то не так.
— Завтрак всем, — сказала Маргарита, войдя. — И тёплое питьё. Особенно тем, кто работал ночью.
Клер кивнула, даже не задавая вопросов.
После завтрака Маргарита занялась тем, что любила больше всего — проверкой.
Она прошлась по правому крылу, заглянула в комнаты. Колетт лежала уже спокойнее, жар спал, дыхание было ровнее. Луиза сидела рядом, но уже не с тем паническим напряжением, а с усталой сосредоточенностью человека, который знает: худшее позади.
— Она спрашивала про работу, — тихо сказала Луиза, заметив Маргариту. — Я сказала, что сначала поправится.
— Правильно, — ответила Маргарита. — Работа никуда не денется.
Колетт открыла глаза и посмотрела на неё.
— Вы… вы та госпожа? — спросила она хрипло.
— Я, — кивнула Маргарита.
— Мама сказала, вы не кричите.
Маргарита улыбнулась.
— Я кричу, — честно сказала она. — Просто не всегда вслух.
Девочка слабо улыбнулась и закрыла глаза.
Дальше был плотник. Он показывал, где собирается ставить перегородку, как будет утеплять окна. Маргарита слушала, задавала вопросы, уточняла. Не вмешивалась — корректировала.
— До морозов успеем, — сказал он наконец.
— Хорошо, — кивнула она. — Но если нет — не геройствуй. Мне нужен тёплый дом, а не красивый отчёт.
Кузнец работал молча. Металл звенел глухо, уверенно. Он поднял голову, когда она подошла.
— Я подумал насчёт замков, — сказал он. — Можно сделать попроще. Надёжнее.
— Делай, — ответила Маргарита. — Надёжность важнее внешнего вида.
Он усмехнулся — коротко, с уважением.
К полудню она почувствовала усталость снова. Ту самую — глубокую, вязкую. Агнешка заметила это раньше, чем она сама.
— Сядь, — сказала она безапелляционно.
— Я…
— Сядь, — повторила знахарка.
Маргарита села.
— Ты сегодня сделала больше, чем половина здоровых людей, — продолжила Агнешка. — Хватит.
— Кобыла…
— Я сказала — хватит.
Маргарита вздохнула и подчинилась. Села в тени, закрыла глаза. И вдруг поняла, что думает не о доме, не о людях, не о родах.
В памяти всплыл запах.
Можжевельник. Лимонник.
Она поморщилась.
Нет. Не сейчас.
Она сделала глоток простого отвара — без специй, без изысков. Вернулась мыслями сюда: в дом, где рождаются щенки, выздоравливают дети и люди учатся жить вместе.
К вечеру в конюшне началось движение. Не суета — напряжение.
— Пошло, — сказала Агнешка, проходя мимо.
Маргарита поднялась, но остановилась у двери, сжав косяк.
— Я здесь, — сказала она тихо. — Если понадобится.
Агнешка посмотрела на неё внимательно, оценивающе.
— Ты уже понадобилась, — сказала она. — Просто тем, что не мешаешь.
Маргарита осталась. Сидела на скамье, слушала звуки, чувствовала, как день медленно, тяжело, но правильно укладывается на своё место.
В догм снова роды.
И в этом ритме — жизни, боли, труда и покоя — Маргарита вдруг поняла, что впервые за очень долгое время не чувствует себя чужой.
Она была на своём месте.
Глава 16
Маргарита проснулась от тишины, в которой слышно было всё.
Как в деревне после дождя: капли ещё не падали, но земля уже пахла сыростью, солома — теплом, а дом — мылом и хлебом. Она лежала несколько мгновений, прислушиваясь к собственному дыханию и к тому, как дышит её живот — не буквально, конечно, а тем особым чувством, которое появляется у беременной женщины: будто внутри есть ещё один ритм, и ты учишься уважать его так же, как свой.
Рядом с кроватью стояла чашка воды — Клер приносила её каждое утро, как знак стабильности. Маргарита выпила несколько глотков, встала медленно, без рывков, потянулась — осторожно, чтобы не потянуло поясницу. Иногда ей казалось, что в этом веке тело требует дисциплины сильнее, чем воля. Воля у неё была, а вот сил приходилось распределять, как зерно в амбаре.
Она оделась просто: тёплая рубаха, юбка, шерстяная накидка. Волосы собрала лентой — не ради красоты, ради удобства. И пошла вниз, туда, где дом уже начинал жить.
Кухня пахла кашей и дымком. На лавке сидела Колетт — уже с живыми глазами, без вчерашней мутности, закутанная в шаль. Луиза, её мать, стояла у стола, перемешивая тесто, и делала это так сосредоточенно, будто, если перестанет месить, жизнь снова покатится под откос.
— Доброе утро, госпожа, — тихо сказала Луиза.
— Доброе, — кивнула Маргарита и посмотрела на девочку. — Как горло?
— Щиплет, — честно ответила Колетт.
— Значит, живое, — сказала Маргарита. — Мёртвое не щиплет.
Колетт прыснула, потом сразу же