— Арсений. — Голос мамы звучит тихо, но чётко. — Тебе сейчас надо не о Полине и Руслане беспокоиться. А о Настеньке. И о том, что у вас будет общий ребёнок.
Я отрываю руки от лица и в беззащитном, животном отчаянии смотрю на мать. В её глазах — ни капли утешения, лишь холодная, неумолимая реальность.
Я ясно понимаю, что я не хочу. Не хочу возвращаться в этот унылый, пасмурный Лондон. Не хочу думать о Насте. Не хочу думать о том, что у меня будет третий ребёнок, которого родит проплаченная чужая тётка.
— Арсений, — мама прищуривается. — Полина больше не твоя жена.
— Я это помню и знаю, — Говорю я сдавленными, разбитыми слогами.
— Хорошо, — кивает она. — Тогда я должна выразиться иначе. Она больше не твоя женщина.
44
— Анастейша, тебе стоит расслабиться, — говорит Лиззи, и её голос, чистый, с лёгкой музыкальной интонацией.
Она лениво подтягивается, а затем она с шумом падает на подушки, раскинув руки и ноги в стороны.
Она косится на меня и вздыхает, нарочито громко.
Отворачиваюсь от нее.
Не хочу быть здесь. Я так радовалась нашему отпуску, а теперь я будто в западне.
— Тебе в твоём положении нервничать нельзя.
Я мрачно оглядываюсь на неё. Лиззи лежит и улыбается мне своей успокаивающей, слащавой улыбкой.
— Мне не смешно, — говорю я ей, и сама слышу, как ужасно звучат мои слова. Голос срывается, акцент, который я обычно так тщательно скрываю, прорывается наружу, уродливым и грубым. Когда я нервничаю, мой английский становится очень паршивым. — Шутки у тебя не смешные.
Я делаю шаг к кровати.
— Здесь беременная не я, а ты. — Я хмурюсь, сжимаю кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — И это меня невероятно печалит, Лиззи, если ты ещё этого не поняла.
Она накрывает руками живот, который уже немного округлился под тонкой маечкой. Её руки, длинные и бледные, кажутся мне щупальцами.
— Ну, печалишься ты не из-за беременности, — она смотрит на меня своими унылыми, серыми глазами. Совсем не из-за беременности.
Внешность у Лиззи типично английская — крупные черты лица, удлинённое, как у лошади, лицо, тусклые волосы цвета соломы, собранные в небрежный пучок, и невыразительные, блёклые глаза.
Но под всей этой невыразительностью и блёклостью скрывается очень, очень хитрая женщина.
— Ты волнуешься за своего русского мужа? — Лиззи расплывается в улыбке, обнажая свои крупные, немного желтоватые зубы. — На ребеночка тебе сейчас всё равно.
«Мой русский муж». Слова обжигают изнутри.
— Мой русский муж, — я повышаю голос, и он звучит визгливо, ненавистно, — сейчас в России!
Я начинаю ходить по номеру, от окна к входной двери и обратно. Дорогой ковёр глушит шаги. Сама не замечаю, что подношу ко рту руку и с остервенением грызу ноготь.
— Ну, может быть, он какие-то свои русские дела со своими русскими друзьями решает, — Лиззи садится клонит голову набок, прищуривается. Её поза — поза психолога, которому платят за то, чтобы он выслушивал чужой бред. — Тебе надо выдохнуть.
— Да не у друзей он! — я резко разворачиваюсь к ней, почти рявкаю. — Он к своей бывшей жене поехал! Ты это понимаешь? К жене! — я повторяю громче, чтобы до неё наконец дошло. — Бывшей жене и к бывшим детям!
— Разве дети бывшими могут быть? — Лиззи хмурится, и я ловлю себя на мысли, что хочу ударить эту английскую стерву по её длинному, лошадиному лицу.
Хочу увидеть, как исчезнет это самодовольное спокойствие.
— Да, они станут бывшими! — я наклоняюсь к ней, и наши лица оказываются в сантиметрах друг от друга. Я тоже прищуриваюсь. — Станут бывшими, когда родится наш малыш.
— Ты же в курсе, — воркует Лиззи на своём чистом и музыкальном английском, — что русские мужики совсем не любят громких, истеричных женщин. — Она взгляда не отводит. — Хотя таких женщин никакие мужики не любят. Ты понимаешь, к чему я клоню?
Она спрашивает с лёгкой женской издёвкой, и да, конечно, я понимаю, о чём она.
Я отшатываюсь от Лиззи, будто она нанесла мне физическую пощёчину. Отворачиваюсь к окну и смотрю на сад отеля, а затем перевожу тоскливый взгляд на голубое небо. Солнце начинает слепить, и слёзы выступают на глазах.
Да, ни одному мужчине не нравится неуверенная в себе, крикливая, истеричная женщина.
Я ведь и завоевала Арсения своим женским спокойствием, своей мягкой умиротворённостью и своим ровным, тёплым и мягким характером. Именно это его и притянуло ко мне.
Но… Но, как всегда, есть «но». И в нашем с ним случае есть несколько «но», которые могут сейчас всплыть и похоронить наши с ним отношения.
Спокойная, уверенная, нежная, тёплая, ласковая женщина, у которой не бывает плохого настроения и у которой не бывает всплесков истерик — это была всего лишь очень продуманная роль.
И эту роль мне чётко и тщательно прописала Разумова Ольга Викторовна. Семейный психолог.
Тот самый семейный психолог, которая несколько месяцев вела консультации для Полины и Арсения.
Ольга Викторовна — очень давняя подруга моей мамы. Однажды на встрече она поделилась, что к ней на консультацию ходит одна очень любопытная пара, которую она охарактеризовала так: «Зажравшийся богатый мужик и унылая, скучающая домохозяйка».
Мама заинтересовалась историей Полины и Арсения и в шутку сказала, что вот Настеньке бы такого мужа.
Ольга Викторовна усмехнулась и сказала, что она вполне может устроить такого мужа лично для меня, потому что сейчас то самое время, когда обработать этого «зажравшегося богатенького Буратино» не составит никакого труда.
Мама и я решили рискнуть.
Вот это есть первое и главное «но» в наших отношениях с Арсением.
Я вздрагиваю у окна номера, потому что в моей руке резко вибрирует телефон, и эта вибрация переходит по всей длине моей руки
Я смотрю на экран. На экране — фотография улыбающегося Арсения. Того, каким он был до того, как я всё испортила. До того, как я начала терять контроль. До того, как начала сползать маска.
Я закусываю губу, до боли, делаю глубокий, дрожащий вдох, потом выдох и уговариваю себя, шепчу заклинание: «Будь милой. Будь доброй. Будь ласковой девочкой. Для Арсения».
Я принимаю звонок и ласково шепчу в трубку:
— Алло, милый.
Несколько секунд молчания. Гулкое, давящее. И я понимаю, что Арсений не в духе. Я чувствую его ярость через тысячи километров, сквозь статику эфира. Она обжигает мне ухо.
— Привет, — глухо, безжизненно, отвечает он.
Моё сердце замирает.
— Я сегодня возвращаюсь в Лондон, — продолжает он. — И когда ты с Лиззи вернётесь из отпуска, у нас с тобой будет