Николай Александрович, святая душа, первым делом рассказывать принялся, мол, всё разузнал. Да быстро сообразил, что меня сейчас его рассказ меньше всего интересует. Проследил за направлением моего голодного взгляда, хмыкнул понимающе и этак с ленцой произнёс:
— Никак оголодали, Николай Дмитриевич? — и улыбается. И смотрит снисходительным таким взглядом. — Да вы не стесняйтесь, ешьте. Это я для вас из трактира прикупил. Корзинку, правда, вернуть придётся.
А в лукошке еда, пироги горячие, в холстинку укутанные, чтобы не остыли. И молока бутыль литровая.
Девица хоть и смущается, глазками быстрыми на меня и на птицу диковинную постреливает, но дело своё туго знает, — на той же холстине всё содержимое лукошка выложила и с поклоном предложила откушать барину.
Я и откушал, отказываться не стал. И мне хватило. Даже молоко, от которого в обыкновенное время меня просто воротит, всё до капли выпил. А Николай Александрович отказался, мол, перекусил уже. Вот же ж! Я тут охраняю и голодаю, а он там вместо того, чтобы делом заниматься, брюхо в трактире набивает!
Покосился на компаньона, хмыкнул и эдак с издёвочкой, долг же платежом красен, поддеваю Второва:
— Говорите, корзинку вернуть придётся? А девицу, выходит, оставляем?
У девчонки после этих моих слов холстинка с корзинкой из рук вывалились. И сама на ногах не удержалась, на попу шмякнулась. Хорошо, что стернь уже утоптали, а то бы непоправимое случилось. Николай Александрович на меня смотрит, понять ничего не может:
— Какую девицу?
— Так эту, — киваю на сидящую девчонку.
— Зачем? — недоумевает Второв. Похоже, воспринимает мои слова на полном серьёзе. М-да, нужно как-то полегче с шутками, не понимают они тут моего юмора.
— С нами будет, — вздыхаю. Простые вещи объяснять приходится. Ну а что? Шутить, так шутить до конца. Иначе неловко может выйти. — Кто в полёте нам кофий подавать станет?
— Кто? — Николай Александрович переспрашивает. Соображает и переводит взгляд на ошалевшую девицу. Улыбается. Похоже, моё предложение ему нравится. Тогда закрепляем успех:
— Так она, девица ваша, — указываю на несчастную. — На земле горничные имеются, а в самолёте будет…
— Самолётничная? — вклинивается с догадками Второв.
Ух, ты! Шутит или на самом деле так думает? Теперь уже я сомневаюсь. Но линию свою гну. Но на девчонку поглядываю, как бы слезу не пустила, истерику не закатила. Впрочем, народ здесь крепкий, ко всему привычный, и мои слова, похоже, сильного неприятия в девице не вызывают. Как бы и вправду не пришлось её с собой брать. А господа полицейские-то как взволновались, прислушиваются, про охрану самолёта забыли, поближе к нам подошли, чтобы ни одного словечка мимо ушей не пропустить. Как бы проблем не нажить. Что-то я зашутился, нужно как-то в обратную отрабатывать:
— Стюардесса будет, — впервые запускаю в оборот новое слово. — Наймём, платить за работу станем.
Вижу, заинтересовалась девчонка. Испуг в глазах медленно, но верно сменяется расчётом и интересом. Головой крутит, смотрит то на меня, то на Второва. Похоже, ему больше, чем мне доверяет и хорошо заметно, что удивляется. Как это так? Такой молодой я и так запросто со старшим мужчиной разговариваю. Он же и одет богато, и усы у него ого-го какие. Не то что я, молодой и…
Ну, да, из трактира же он её выдернул. Ещё и за обед заплатил, за содержимое лукошка. Богатый господин, не иначе. Наверняка и кошелёк пухлый засветил, когда рассчитывался, и цепочку с часами золотую. А я так, кто-то вроде извозчика.
— А что, я и не против, — неожиданно соглашается с моим предложением Второв.
Кто-то из полицейских крякает, а Николай Александрович увлечённо вещает. — В походе без девки никуда. Она и постирать может, и приготовить.
Окидывает её оценивающим взглядом и добавляет:
— И вообще пригодиться может.
Девчонка вспикивает, крутит головой, переводит взгляд со Второва на меня, с меня на полицейских и неожиданно тонким голоском пищит:
— Пожалейте, дяденьки! Нешто можно простому человеку подобно птице в небе кувыркаться? — оглядывается на самолёт, встаёт с самым что ни на есть деловым видом, отряхивает сарафан, останавливает взгляд на открытой двери, какое-то мгновение молчит и вдруг выдаёт. — Да меня мамка не отпустит!
— Ну-у, — тяну. Не ожидал такого ответа. Это что, она как бы и согласна с нами уйти? Только лишь мамка препятствием является? Ну и времена, ну и нравы.
А сам ещё разок девицу осматриваю. А ведь красивая девка, кровь с молоком, всё при ней. Годков маловато, как на мой взгляд, но сейчас это норма. Рано они во взрослую жизнь входят, очень рано.
А шутка моя далеко зашла. Начали со смешков, с шуточек и уже раз — судьбу чью-то решаем. Во время-то странное!
И ладно бы всё, да только что я с ней потом делать буду? Когда в Москву вернусь? В качестве прислуги, да и вообще пользовать? Там таких пруд пруди, если замудриться, так ещё и получше найти можно…
Нет у меня никакого желания уподобляться нынешней аристократии и вообще нынешним богатеям, для которых подобное считается нормой. Поматросили, попользовали для утех и бросили. Вон и Второв молчит, вроде бы как и всё равно ему, но в сторону отвернулся, как бы мне право принятия решения отдал. О чём думает, непонятно.
Нет, не до девицы мне сейчас. А так бы хорошо сейчас было… Нет!
Лихорадочно соображаю, как бы из всей этой шутки выкрутиться. Куда-то не туда она зашла.
— Ну-у, — ещё раз произношу то же самое, изо всех сил тяну время и, кажется, нахожу выход:
— Если мамка не отпустит, то и мы тебя с собой брать не будем!
Полицейские расслабляются, даже улыбаются довольно. А девица неожиданно удивляет. На лице возникает выражение настолько явного разочарования, даже обиды, что чувствую себя сильно виноватым. Смотрю на эти огромные глазищи, наполненные горькой влагой, и не по себе мне становится. Доигрался. Понимать же нужно, в каком именно обществе живёшь.
— Как же так, дяденьки? Я ведь… Вы ведь… Господин хороший, возьмите меня с собой, я всё-всё делать умею. И готовить, и стирать, и за детьми ходить…
Последнее явно лишним было. Пока я ищу слова, в разговор вступает Второв, достаёт из жилетного кармана визитку и протягивает девице:
— Подрастёшь, найдёшь меня в Петербурге. Будет тебе работа. А пока лукошко своё забери да назад ступай, — поворачивается ко мне, смотрит с укоризной. — Сейчас бензин привезут. Какие у вас дальнейшие планы?
— Заправляем самолёт и отдыхаем. Погода хорошая, наверняка и завтра такая же будет. И солнышко вон какое яркое, — глянул вслед успевшей отойти на десяток шагов понурой девчонке, смутился. Доигрался, дурень! И тут же постарался выкинуть всё лишнее из головы, о деле думать пора. Подставил лицо ласковым лучам, зажмурил глаза. И добавил, наслаждаясь прохладным ветерком на губах. — Надо бы разузнать, во сколько тут светает.
— Зачем?
— Вылететь по темноте, самым ранним утром, с таким расчётом, чтобы уже к полудню быть в Екатеринбурге. Там обедаем и летим дальше, в Омск. Если, конечно, в Омске нас не как здесь встречать будут.
— Встречать будут, — кривится Второв. Какое-то время тоже смотрит вслед уходящей девчонке, вновь вызывая у меня чувство неловкого стыда, и разворачивается ко мне. — Здесь нас уже никто не ждал, время прибытия давно прошло. Вот они и свернулись.
— Прибытия, — морщусь. — Мы же не на поезде с вами едем, Николай Александрович, а на самолёте. Это там прибывают, а мы прилетаем.
— Да какая разница, — машет рукой компаньон. — Что прибытие, что прилёт. Смысл-то один.
Спорить пока не стал, не хочу при собравшейся толпе народа что-то доказывать. Потом всё выскажу. Выбрасываю из головы всё, никак не относящееся к делу — большегрудых стройных девиц с понуро опущенными головами, компаньона с его пофигизмом. Дело делать нужно.
— Тогда телеграфируйте в Екатеринбург своим друзьям, передайте, чтобы ждали до последнего. Да и пусть сразу точное место приземления укажут. Чтобы в случае чего не искать, как сейчас.