Зелл определял язычество как «жизнеутверждающую религию без сверхъестественных элементов», а целью ЦВМ называл «празднование жизни, полнейшее развитие человеческого потенциала и достижение предельной индивидуальной свободы в гармоничных эко-психических отношениях с целостной матерью-Землей».
Если первоначально в доктрине ЦВМ не было ничего оккультного – она строилась на современной фантастике и открытиях парапсихологии, – то после личного знакомства с Фредериком Адамсом и вероучением «Фераферии» Зелл стал обожествлять природу и Землю. Он ссылался на собственный опыт: якобы в октябре 1970 года Земля предстала ему в видении «единой живой богиней».
В книге «Триумф луны» Р. Хаттон указывает, что это представление о «живой Земле» сделалось популярным среди интеллектуалов и «публики, чувствительной к темам культуры, религии и экологии», благодаря так называемому «принципу Гайи» – гипотезе о Земле как динамичной саморегулирующейся системе с биосферой. Гипотезу выдвинул британский климатолог Джеймс Лавлок, считавший планету синергетическим суперорганизмом, и такое понимание Земли как живой сущности очень хорошо отвечало смутным представлениям «искателей духовной истины» (позднее оформилось и особое синкретическое учение «гайанизм», почитание живой Земли-Геи).
Зелл в своей статье «Рождение Богини» (1971), уже вполне проникнутой, кстати говоря, викканскими мотивами, сравнивал Землю с Богиней, обретающей самосознание. Нужно, добавлял он, стараться изменить сознание человечества, этой «раковой опухоли, отравляющей целое», ради возникновения общепланетарного сознания, которое только и способно уберечь планету от экологической катастрофы (жена Зелла Диана Мур высказалась по этому поводу образно: «Выбор невелик – либо апофеоз, либо апокалипсис»).
В манифесте под названием «Новое язычество: старая религия для нового века» (1970) Зелл рассуждал о насущной необходимости возродить «первобытную» религию человечества, которую на протяжении тысячелетий угнетали «откровенческие вероучения». Монотеизм он приравнивал к геноциду, но заверял, что новые язычники «отыскали божественность там, где она всегда и находилась, – внутри нас самих». Язычество «естественно и органично», в отличие от искусственных «откровенческих» религий, оно возникает спонтанно и продолжает развиваться как живой организм.
Для Зелла было очевидным, что «у языческой веры нет пророков-основателей или спасителей. Она прорастает вместе с народом, ее истоки теряются в туманной дали человеческой истории». При этом он признавал, что современное язычество принципиально отличается от «старой веры», что не следует смешивать одно с другим.
Главные особенности современного язычества, по Зеллу, таковы:
– личная ответственность человека («в язычестве не бывает первородного греха и искупления»);
– восхищение природой («экология прямо раскрывает религиозное отношение к миру»);
– естественность мыслей и действий («с Эпохи костров [то есть со времен охоты на ведьм. – К. К.] естественное подавлялось и лишь в XVIII веке нашло воплощение в романтическом искусстве, музыке и литературе»).
Эти три признака открывали возможность причислять к современному язычеству самые разные духовные направления и вероучения – цитируя Зелла, «от возвышенного художественного видения и воссоздания античных языческих мистерий в „Фераферии“ до астрологических предсказаний… от языческого пути мифов и ритуалов, как в викке, до мифологии, основанной на научной фантастике и глубинной экологии в „Церкви всех миров“». В первой главе книги мы уже говорили о том, что большинство современных язычников против столь широкого определения, да и сам Зелл сегодня склонен сужать понятие «новое язычество», однако в пору «неоязыческого ренессанса» 1970-х годов такое обобщение было, наверное, оправданным – оно позволяло обозначить целое, которое потом можно было членить и уточнять.
Все новязыческие культы и вероучения, которые исходно сложились в США и считаются поэтому условно американскими, справедливо отнести к культам синкретическим: они не направлены на восстановление/возрождение какой-либо конкретной национальной «родной веры», в них свободно сочетаются элементы различных мифологических и философских систем, истинная религия в их понимании – это религия всего человечества.
Конечно, рассуждения о «самостоятельном» возникновении таких обществ и церквей выглядят довольно наивно, ведь тот универсалистский пафос, которым они пронизаны, опирается на обилие заимствованных национальных традиций.
Тем не менее эти учения отражали важную перемену в общественных умонастроениях послевоенной эпохи – вместо прежнего европейского разлада, когда один народ или одна раса принципиально ставились выше остальных, в том числе и с точки зрения воображаемой древней религиозности, наступала пора взаимодействия.
Наглядным образцом совместного духовного поиска, чуждым этнических различий, стала в современном язычестве европейская и американская викка.
Пришествие викки
К началу Первой мировой войны британская исследовательница Маргарет Мюррей уже успела получить признание в египтологии, участвовала в нескольких археологических экспедициях и намеревалась вновь отбыть из Лондона в Египет. Когда Великобритания вступила в войну, выяснилось, что продолжать раскопки невозможно, ведь Египет находился во владении Османской империи – союзницы Германии, с которой и воевала половина Европы. Вынужденная искать себе новое занятие, Мюррей взялась за составление каталога находок египетских экспедиций, а на досуге совершала короткие поездки по «старой доброй Англии» – в частности, побывала в Гластонбери, где находятся развалины знаменитого аббатства, куда, по легендам, принес чашу Святого Грааля Иосиф Аримафейский.
Именно в Гластонбери Мюррей заинтересовалась британским фольклором. Этот интерес позднее вылился в изучение средневековых ведьминских процессов. В 1917 году научный журнал британского Фольклорного общества опубликовал статью Мюррей, в которой утверждалось, что по всей Европе ведьм преследовали не за колдовство, а за то, что они «исповедовали свою религию, ничуть не уступавшую прочим по верованиям, обрядам и культу». Четыре года спустя увидела свет книга «Культ ведьм в Западной Европе», оказавшаяся первым «кирпичиком» в основании новоязыческого направления, сегодня известного как викка.
В своих книгах Мюррей доказывала, что вплоть до XVII века в Западной Европе бытовала религия, более древняя, чем христианство. Эта религия представляла собой почитание «рогатого бога», чьи смерть и воскресение соотносились со сменой времен года. Кроме того, приверженцы этой религии чтили и богиню-мать, спутницу рогатого бога, а среди людей хранить веру в двух божеств помогало «ритуальное ведовство», впоследствии принятое христианами за поклонение дьяволу.
Раньше Мюррей такую гипотезу выдвинул профессор Берлинского университета Карл Ярке, изучавший протоколы допросов немецких ведьм и посчитавший, что ведьмы на самом деле «блюли древнюю германскую веру»; его поддержал историк Франц Моне, который, правда, уточнил, что дохристианская религия, «опустившаяся до сатанизма» среди ведьм, была религией античных рабов, почитавших Гекату и Диониса.
Ученый мир фактически отмахнулся от этих теорий, но французский историк и кумир образованной европейской публики своего времени Жюль Мишле в книге «Ведьма» (1862) прославил ведьм («умелых целительниц и хранительниц древнего знания») и ведовство как религию на весь континент (он полагал, что ведьмы чтили Пана). В конце XIX столетия заговорили о матриархальном обществе, где главенствовал культ богини, и это представление распространилось очень широко.
Современная наука ушла довольно далеко от