Гриб лежал на прежнем месте – слегка подсохший по обломанным краям, но Чикари все равно торопливо набил себе полный рот. Затем, схватив самый большой красноватый кусок большой сочной шляпки, поскакал обратно в лес, прямиком к родному дереву и родному дому. Громко заскреб коготками по стволу – он хотел, чтобы подруга знала, что он идет. Сунул голову в дупло, держа перед собой подарок.
Сердитое краткое «Кр-р-р!» внутри оборвалось. Чикари забрался в дупло рядом с подругой, она схватила сладкое подношение и насладилась его ароматными радостями. Некоторое время не было слышно ничего, кроме чавканья, а затем – низкое нежное «Ку-у», и вот они уже уютно устроились рядышком и уснули.
Женщина-медведица
Мне очень нравится старинная индейская манера говорить не просто о волчицах и медведицах, а называть их «женщина-волчица» и «женщина-медведица»; краснокожий, несомненно, несколько ближе нас знаком с идеей о братстве всех живых существ, фундаментальной, как скала.
Жаль, что у меня не хватит смелости описать любовное свидание медведей – их тяжеловесные ласки, невообразимое милование на горном склоне – описать так, как снова ощущаю все это в моих воспоминаниях. Гулкое урчание, ярость, угроза, экстаз… Напряженность, пыл, страсть, животное начало…
Когда луна умирает, а затем возрождается, мы замечаем, если случится нам быть в лесу, что след большого медведя тянется одиноко и что могучий зверь поменьше тоже идет одиноко по склону чуть ниже.
Только взгляните на эти огромные отпечатки – вот пятки, вот пальцы, но когти редко увидишь. Совсем редко – пока мы не найдем разорванное вдоль бревно, ободранное высокое дерево.
Только взгляните на глубокий след от муравейника к зарослям лилий, от свинарника к улью, от мышиной норы до пшеничного поля, от овечьего загона до яблони, от реки, кишащей лососем, до черничника, от дикого виноградника до ползущего жука – извилистый след, петляющий, скрытый, беспечный, но всегда целеустремленный. Пища, пища – вот единственное и неутолимое желание!
Пища, пища – чтобы расти и расти с каждой луной.
Рассеянная, довольная, радостная, одинокая, слепая, грязная, земная. Одинокая, одинокая – и только счастливая своим одиночеством, как Агарь [46] бродила одиноко, когда приближалось важнейшее событие в ее жизни.
О божественное жало, о священная мука – которая в боли и корчах возвышает и прославляет!
О блаженный, давно забытый экстаз, исподволь нарастающий!
О крошечное зерно великих свершений!
О трижды священная неписаная литания!
Я слышал ее в ночи, когда она принюхивалась, пробуя воздух.
Я видел зигзагообразный след круглых лап, когда она разведывала лес, и, наверное, узнáю то дерево, которое она пометила, хотя и не знаю, зачем она пометила его.
О огромная, косматая Женщина-медведица, кто подсказал тебе, что скоро падет снег? И что вот-вот настанет тот перелом, когда свинец твой обратится в золото?
Могучая выкорчеванная сосна, пещера под берегом реки, случайный вырытый течением куст, наледь на снегу, смутное ощущение необычности, замерзающее дыхание – все это, все это шепотом рассказывает свои сказки.
О, я это видел – и немного научился читать.
Древне'е, чем буквы, древне'е, чем речь, – бессловесный шепот.
Великое грянуло, чудо свершилось, которому не исчислить цены. Так же было, когда наш мир оторвался от солнца.
Хрустально-белый чертог блаженства был избран, и весь свинец ее обратился в золото. Если бы наши глаза видели это сияние, мы узрели бы ореол света вокруг выкорчеванных корней. Дикие звери видят все это и читают, и лось сворачивает в сторону, и волк на охоте тихо скользит мимо, сверкая глазами, и певчие птицы смолкают в смущении и испуге.
Художникам Средневековья хватало смелости переносить это на холст – это сияние.
Но мощные корни скрывают свои вести, и существам, разносящим слухи, приказано не покидать вершину сосны – пусть они ждут.
Сугробы, сугробы – мороз и сугробы. Два дерева могут заслонить целый лес, как одна туча может заслонить дневной свет, но дневной свет никуда не исчезает во всей своей разъедающей лучезарности. Дневные обитатели чувствуют его близость и знают, что в конце концов он завладеет всем.
Острые снежинки больше не жалят на ветру, деревья не трескаются по ночам от мороза, этого громогласного разрушителя.
Синица ерошит свой угольно-черный хохолок и поет: «Весна идет!»
Проседающий снег исходит слезами по своей короткой белой жизни.
Великая мать являет свой лик, весь бурый.
Меховая гора в пещере, так долго лежавшая, свернувшись над чем-то священным, над чем-то вдвойне священным, вздымается, восстает, услышав зов, принесенный ветром, зов, обращенный к лесу и призывающий пробудиться; и вот она поворачивается, и вот она смотрит. Но тоненькие голоса заглушают все остальные порывы, требуют любви и бесконечного подчинения – и получают его, и она повинуется со страстью и с живостью. И снова сворачивается вокруг них, посвящая им всю себя, полная любви в своем рабстве, полная стремления к великой жертве.
Много раз должно взойти солнце, и снег должен исчезнуть из самых глубоких лощин в тени, прежде чем она отважится поставить своих милых детенышей на ноги. Бывало ли на свете что-то столь же нежное и драгоценное, столь же хрупкое, как эти два комочка, такие круглые и гладкие?
Как она пугается, когда их лапы ступают по опасным местам, холодным и мокрым!
Как бдительно старается отгораживать детенышей от всех опасностей, даже мнимых, собственным телом!
С какой готовностью закрывает медвежат от солнца, и ветра, и дождя!
А когда тропа становится крутой или каменистой либо скорый бег утомляет их короткие толстые ножки, мать с радостью садится спиной к дереву и, совсем как женщина, сажает своих отпрысков на могучие колени, и они забираются туда поесть и попутно согревают и лапы, и тело.
И эта священная животная любовь только крепнет, только растет вместе с ними – пока они не начнут исследовать мир, полный другой пищи.
Возможно, это и есть тот пик, за которым следует долгий спуск, но даже когда они станут слишком большими, чтобы держать их одной лапой и даже сажать на колени и греть, для женщины-медведицы нет большего блаженства, нет другого блаженства, чем это – прислониться к стволу и, подняв