Как же тебе хочется прогнать комаров от лица. Немногочисленных, зато кровожадных. Но шевелиться тебе нельзя. Поднятая рука – знак враждебности.
Огромные сумрачные хищники разворачивают к тебе свои алые фары. Глядят. Отворачивают головы, смотрят искоса. Что они делают? Передают сигналы. Черная маска, полосатый хвост – знамя их племени, стяг енотового народа.
Вот что они сигналят: «Кто ты? Друг или враг?»
Тише, жди! Ты уже ответил – и сам того не знаешь, но излучаешь ответ: «Я друг». Этого достаточно.
Жди. Они направляют на тебя свои фары, они рассыпают искрами тусклую воду; с шелестом и шорохом скользят вдоль берега, медленно тают. Прыгают на лягушку, душат ее. (Жди, не шевелись, не оттаивай.) Большой поймал лягушку. Маленький недоволен. Большой бросает мясо. Маленький моет его и ест. Маленький что-то бурчит и роется в грязи, что-то выхватывает – малютку-ужа – и жует его, смывает ил, пирует, а большой все смотрит. Потом в зеленовато-синей слизи прихлопывает рака. Маленький требует его. Большой уступает без малейших протестов. Маленький недоверчиво принюхивается – «уф-ф-ф-ф» – и движется на тебя с красными глазами. Утробно рычит. Почему?
Вот что он говорит:
– Не вздумай даже прикоснуться к ней, иначе смерть.
О, теперь ты разгадал их тайну. Разве не прекрасна эта тайна – не жестока и не прекрасна?
Но жди, замри и жди.
Два больших размытых пятна исчезли, мягко растаяли в переплетении ветвей. Очень тихо.
О, радуйся же Луне. Ведь теперь еще долго ты будешь помнить, как ярко сияла она этой ночью. А поутру увидишь следы у кромки воды, не очень крупные – но все же следы чьих-то лап, общим числом восемь.
Крыса и гремучие змеи
Очерк звериного характера
Крыса – о, как же мы все ненавидим ее, коварную, непокорную, с ее двумя острыми резцами, которые целую ночь напролет точат все вокруг, пилят, пилят, пилят – и пищу, и дерево, и балки, и металл; крыса, которая все пачкает, все портит, прогрызает даже свинцовые трубы, сеет заразу, ужас и вонь.
Как же она пугает детей и их матерей! Как кишит ее племенем каждый зверинец! Как боятся ее слоны, как она грызет их огромные беспомощные ноги, пока они спят, и объедает несчастные хоботы! Она даже забирается внутрь хобота, и тогда огромные звери сходят с ума от боли и ужаса.
Какая прорва паразитов в ее шкуре! Как беспощаден ее неутолимый голод! Как бесстыдна она в своем каннибализме!
Как же мы все ненавидим ее!
Так неужели у нее нет ни одного драгоценного дара, чтобы заставить человека почитать ее?
Разумеется, есть. Превыше всего мы, люди, ценим вот какой ее дар: непревзойденную отвагу; а уж отваги крысе отмерено гораздо больше, чем любому зверю, с которым она сталкивается.
Так что можно поступить вот как – страшиться невидимого ночного странника, питать отвращение к его нравам, но склониться в почтительном восхищении его даром, его мужеством, которое никогда не иссякнет, его сердцем, которое никогда не дрогнет, его маленькой черной душой, которая без малейшего страха выступит против миллиона врагов.
В нашем дровяном сарае кишели крысы – как и везде. Я был мальчиком с наклонностями охотника-зверолова, которые все крепли в моем жестоком детском уме.
Я выпилил в доске дырку, а вокруг этой дырки прикрепил проволоку с длинными острыми шипами; потом сделал из этой доски донце для бочонка, причем так, чтобы все шипы на проволоке смотрели внутрь, а в бочонок положил приманку. Во втором донце бочонка я тоже выпилил отверстие и закрыл его решетчатой дверцей, очень прочной: теперь пленник, попавший в бочонок, первым делом бросился бы на эту решетку, не обратив внимания на другие части ловушки, не такие крепкие.
Рано поутру отец прервал мой сон криком:
– Что за тварь ты посадил в бочонок?
Дрожа в одной рубашке, я бросился к нему – и задрожал еще сильнее от охотничьего рвения, когда увидел, что колючую проволоку яростно и неустанно грызут сточенные окровавленные зубы.
В какого же зверя я превратился! Я хотел раздавить пленницу, выпустить ее на волю, снова поймать, разорвать зубами, нежно погладить шерстку и снова разорвать. Я сам себя не понимал. И тогда, и много лет спустя – когда увидел, как норка рвет трепещущее тело кролика, потом гладит его, потом снова терзает зубами.
Что же мне делать со своей пленницей? Она моя, моя, моя!
Да, теперь я вспомнил Гремучку Таблеточника. Я хорошо знал его, этого чудака. Он торговал пилюлями и ядами – но полусонно, поскольку сердце его всегда было в пустыне. Был он грубый и потрепанный. За его жалким домишком располагался жалкий садик. Я и сейчас чую этот запах – ящики и мусор, груды безымянного хлама, относительно безвредные газеты, башмаки и устричьи ракушки, великолепный, пышно разросшийся куст зловонного дурмана, роскошный в своей мощной вонючести, царственный в своей ядовитости, по-цезаревски зловещий, цветущий, сиятельный. А сразу за ним – глубокая квадратная яма, обшитая досками, в котором Таблеточник держал своих любимиц, четырех большущих гремучих змей, зримое выражение того, как необычно, словно в обратную сторону, загибались извилины в его удивительном мозге со сбитым прицелом.
Я частенько заходил к Таблеточнику.
Один раз я рассказал ему про садового ужа, который проглотил целиком маленькую лягушку, и та пищала, пока опускалась вниз. Таблеточник выслушал меня внимательно, глаза его сияли – но он не сказал ничего.
Я притащил ему мертвого детеныша скунса. Он отрезал его мускусную железу и сохранил как драгоценность, но все равно промолчал.
Я убил камнем птичку-феба, и его глаза засверкали от ярости, но он и теперь не проронил ни слова.
Я рассказал ему про жаворонка, который взмывал высоко-высоко, чтобы вложить всю душу в могучий ветер – так переполняло его счастье бытия. Лицо Таблеточника заиграло, глаза закатились, он выдохнул:
– Боже мой!
По-моему, в другой жизни он был орлом.
Я нередко свешивался подбородком за кромку его змеиной ямы и много раз негигиенично обсасывал край доски, подолгу наблюдая, как копошатся его змеи.
Я знал, что он кормит их живыми зверьками, поэтому притащил к нему в лавку свой бочонок с пленницей.
Таблеточнику это понравилось: он коротко то ли фыркнул, то ли засмеялся. Приподнял дальний торец бочонка и подставил к выходу старый башмак.