Но стоит парочке начать резвиться и ласкаться на песке, как они слышат тяжкую поступь и сопение – и из ближайшего куста шафрана выскакивает койот, такой огромный, что заслоняет все небо, проворный и быстрый, как сова.
Приятель Дипо отскакивает назад и юркает под брюхо чудовищному врагу. Сама она прыгает под гостеприимный куст. Увы! Это всего лишь кочка. Койот это знает и наваливается сверху, но Дипо прыгает, уворачивается от него и мчится прочь. Начинается погоня по открытой местности, и теперь видно, как ловко Дипо прыгает – на три фута вверх, на пять футов вперед, по пять прыжков в секунду. Койот поначалу следует за ней по пятам, однако крупный зверь вынужден бежать более или менее прямо, а Дипо на каждом прыжке закладывает резкий зигзаг – вправо, влево, туда, сюда, но в целом в сторону дома. Как бы ни была черна ночь, насколько бы одинаковыми ни были кусты шафрана, с пути она не собьется. Койот не сдается и гонится за ней еще ярдов сто, а потом теряет прыгунью из виду. А она, мудро воздерживаясь от высоких прыжков, скачет, будто кролик, под кустами и кактусами, пока не оставляет врага далеко позади. Затем она прибавляет ходу, но прыгает только так, как прыгала, когда искала пищу, без высоких разведывательных прыжков и не пользуясь никакими ориентирами, а все благодаря двойному гироскопу, который подарила ей мать, и он безошибочно ведет ее домой.
На краю зарослей высокой ларреи, в десяти прыжках от норы, она останавливается и барабанит по земле задними ножками. На низкой ветке, в их гостевой книге, оттискивает свое имя при помощи подушечки на спине, хорошенько осматривается и быстро мчится домой. Нет, ее друга пока нет. Она закрывает дверь, подгребая песок, затем опорожняет защечные мешки в кладовой и немного закусывает в тишине и уюте, прежде чем удалиться на покой.
Подобные приключения случаются с ними каждую ночь их жизни. Друг Дипо опаздывает, но она не волнуется: он умеет постоять за себя.
Она сворачивается клубочком и устраивается спать. Вдруг ее будит какой-то шорох под дверью – кто-то скребется. Она бежит в коридор, трижды ударяет в землю задними ногами. Ответ получен. Она роет изнутри, ее друг – снаружи. Он входит. Они щекочутся усами, лижут друг другу губы, потом закрывают дверь песком. После этого, свернувшись вместе, мирно и в полной безопасности засыпают глубоко под землей на уютной постели из нажеванных волокон юкки.
Хэнк и Джефф
Компания охотников расположилась у костра, и вот один предложил поменяться с другим собаками, как меняются иногда лошадьми или коровами. Тогда тот, кто прежде молчал, воскликнул:
– Никто еще не отдавал другому свою собаку, если только это и вправду его собака!
Его слова затронули струны памяти в моем сердце, и я рассказал эту историю такой, какой пришла она ко мне давным-давно.
То было в дикие романтические дни восемьдесят лет назад, когда река Огайо текла по славным нетронутым лесам, когда Кентукки был сплошными охотничьими угодьями. Здесь, в низовьях реки, в одинокой хижине жил Джефф Гарвин, старый седой охотник, и не было у него иных спутников, кроме крупного пса-медвежатника, которого звали Хэнк.
Джефф и Хэнк были очень близки. День и ночь размеренно текла их жизнь. Они делили и пищу, и опасности. Не раз и не два, когда случалось дрогнуть руке охотника, старый верный Хэнк брал удар на себя и спасал хозяина. Ни разу не разлучались они с того дня, когда Гарвин принес Хэнка домой из материнской будки – еще неуклюжим щенком.
Они добывали себе пропитание в лесу и в реках; олени, медведи и дикие индейки здесь водились в изобилии. Когда им хотелось мяса, Гарвину нужно было просто взять верное ружье, кликнуть Хэнка, и в пределах мили-другой их аппетиты бывали с избытком удовлетворены. Зимой в ловушки попадалось много пушных зверей. Их шкурки вместе с медвежьими и оленьими шкурами подлежали обмену в лавке, в двадцати милях вниз по реке, на порох, табак, чай и то немногое, в чем они нуждались и чего лес не мог им предоставить.
Осенью, когда в лесах было вдоволь пищи и медведи были жирные, по обычаю Гарвина полагалось убить голов двадцать этих красивых черных зверей и накоптить окороков в запас, чтобы продержаться следующие зиму, весну и лето.
Гарвин был большой мастер коптить окорока. Окорока его изготовления охотно принимали на обмен в лавке. Но медвежий окорок тяжел – и становится вчетверо тяжелее, когда ты вынужден быть сам себе вьючной лошадью и тащить его двадцать миль по каменистой тропе через непроходимый лес. Поэтому окорока пригождались дома – в качестве коронного блюда, когда заходили редкие гости, или прекрасной основы рациона для самого Гарвина и его пса.
Дело было осенью 1848 года. Гарвин набил свою коптильню двадцатью окороками, в основном маленькими, поскольку они вкуснее. Коптить нужно было не меньше месяца, но сейчас, когда ночи стояли прохладные, мясо не должно было испортиться. Гарвин гасил огонь и любовался зрелищем коптящихся окороков, которое радовало его глаз, едва он открывал тяжелую дверь. Очень тяжелой была эта дверь из горбылей орешника-гикори и прочной, как и стены коптильни, поскольку в ту пору надо было считаться с ворами – не двуногими, ибо человек был в здешних краях самым редким животным (точнее, мужчина, поскольку женщины не встречались вообще), – а с четвероногими грабителями, ни много ни мало как с самими медведями.
Когда Хэнк и Джефф находились поблизости, не было резона опасаться воров, но охотник и его пес нередко отлучались на целую неделю. Поэтому Хэнк устроил коптильню наподобие дока в порту, с тяжелыми запорными бревнами и вверху, и внизу, и вокруг. На крыше он проделал дымоход с заслонкой, которая была приблизительно уравновешена на оси и снабжена веревкой. Если ее не трогать, она некоторое время оставалась на месте, но потом постепенно провисала. Когда окорока не коптились, ее закрывали, чтобы не впустить мелких мародеров, а стены и односкатная крыша защищали от медведей.
Было начало ноября, когда Гарвин зашел взять окорок на ужин. И с удивлением обнаружил, что один из крючков пуст. Пересчитал окорока – их было только девятнадцать. Внимательно осмотрел все вокруг. Ни следа взлома; двери, стены