Все отчаянно надеялись, что моровое поветрие распространится среди волков, однако этого не произошло, а почему – неизвестно. Так что у этого обычая было только два следствия: он укрепил волков в любви к человечине и лишний раз убедил их, что под стенами Парижа они всегда могут попировать и повеселиться.
С того дня, когда на Курто упала подъемная решетка у больших ворот, он сторонился даже моста, который вел к этим воротам. Однако наступил Волчий месяц – февраль, – снега с каждым днем становилось все больше, а пищи все меньше, и это придавало волкам храбрости и даже безрассудства.
Осада началась снова, совсем как предыдущей зимой, и возглавлял ее Курто. Теперь едва ли не каждый день со сторожевой башни видели короля волков и его шайку – но они никогда не приближались на расстояние арбалетного выстрела.
Зима снова выдалась суровой. Сена была покрыта толстым льдом, а утром по следам нередко становилось понятно, что волки пользовались этим и рыскали вокруг городских стен в поисках места, где можно было бы проникнуть в город.
Но высоки и крепки были стены, и о приеме подобных гостей не шло и речи, так что дозорные даже не провожали взглядами эти смутные серые тени. Они не пытались прогонять волков со льда, разве что иногда пользовались случаем испытать свои луки и стрелы в сумраке.
Потом все изменилось.
В Сену стекаются воды из Марны, Верхней Марны, Оба и с Золотого Берега.
На этих высоких холмах и горных плато морозы были настолько суровее, чем в низинах, что все ручьи замерзли и даже источники иссякли. В отсутствие притоков вода в Сене опустилась гораздо ниже самого низкого летнего уровня.
Перед дворцом короля Карла на берегу реки имелась пристань для его судна. У этой пристани были железные ворота, которые уходили на фут под воду, и эти ворота всегда запирали, когда пристанью не пользовались. Но теперь вода стояла так низко, что между решеткой и льдом на реке зиял зазор в три фута.
Рыскавшие у реки волки нашли его, и Курто, забыв, что прежде в городе удача ему не улыбалась, собрал огромную стаю. Волки пролезли в зазор и по десятку окольных троп пробрались на огромную паперть перед собором. Несколько святых отцов, отправив свой долг перед алтарем, как раз расходились по домам, когда на них набросилась стая волков. Жертвы к такому не подготовились и были без оружия. Не прошло и двадцати минут, как все были мертвы. Целый час пировала волчья стая, а потом, насытившись человечьим мясом, убежала через тот самый зазор на реке, который впустил их. Пока перепуганные горожане трубили тревогу и собирали хоть какую-нибудь помощь, волки успели загрызть сорок человек и сожрать почти все трупы. Ни один из волков не погиб.
10
Это была величайшая победа в жизни великого волка. Это было самое мрачное время в мрачной печальной истории страны. Однако темнее всего бывает перед рассветом, и так и оказалось.
Волчий набег на некоторое время вверг жителей столицы в оцепенение. Среди жертв было много священников и сам архиепископ. Черное тупое отчаяние охватило и лишило сил того, кто, поскольку его называли королем, должен был в эти дни бедствий своего народа взять управление в свои руки. Но этот король не был достоин ничего, кроме презрения.
Зато на улицах города храбрецов было предостаточно, и Буасселье, капитан городской стражи и главный дозорный, бесстрашно выступил против напасти. И если чин и не давал ему права говорить за всех, то личная доблесть и мудрость – давали.
– Неужели французы пали так низко и стали такими беспомощными, что волки могут входить в столицу, когда им заблагорассудится, пировать человеческой плотью и кровью в святом месте и уходить целыми и невредимыми? Они вызвали меня на бой – и я принимаю вызов. Мой выбор таков: я встречусь один на один с королем волков на этом самом месте. Таковы мои намерения, если вы позволите, о мой король!
Слабый, трусливый король склонился, дрожа, и склонил голову.
Отважный Буасселье созвал отцов города на совет и рассказал им, что задумал. Были те, кто испугался, были те, кто посмеялся. Однако сам король благословил его доблестное начинание. И когда совет завершился, Буасселье получил полную свободу и полную власть.
11
Буасселье был не только воином, но и охотником. Он знал и нравы городских улиц, и обычаи лесных волков. Вот что он задумал – во всех подробностях.
В течение двух недель ни человек, ни зверь не войдет в Париж и не выйдет из него; запрещается сбрасывать мусор со стен, чтобы полностью лишить волков источников пищи. Железную решетку на королевской пристани следует поднять и закрепить в трех футах надо льдом, который был еще крепок и нарос до обычного уровня. Весь мусор следовало рассыпать на паперти перед Нотр-Дамом. Весь скот, который предстояло зарезать на мясо, следовало резать на той же паперти, а отходы разбрасывать вокруг. Все улицы, выходившие на паперть, надлежало перегородить высокими воротами или стенами, а проход на паперть с королевской пристани оставить открытым, но сделать там ворота, которые можно было бы открывать и закрывать из высокого окна. По льду с дальнего берега до королевской пристани и далее до паперти следовало протащить бычьи потроха.
Такова была задуманная Буасселье засада во всех подробностях. Более того, он распорядился, чтобы никто не смел ни стрелять в волков со стен, ни кричать на них, ни отпугивать, и чтобы в городе по возможности стояла такая тишина, словно все его жители вымерли.
В ту самую ночь дозорные увидели черные тени волков, которые обнюхивали полосу бычьей крови, что вела к королевской пристани. Однако, как ни удивительно, ни один волк не вошел в город: они заподозрили неладное.
На четвертую ночь нагрянуло еще больше волков; двое или трое осмелились пройти по проулку до самой паперти, где торопливо насытились и вернулись восвояси. Короля волков среди них не было.
Поскольку пищи вне городских стен стало мало, волки приходили снова и снова, и было их все больше и больше. И вот, через десять дней, паперть превратилась в место еженощных пиршеств, – и тогда Буасселье приказал забить двадцать быков и коров, которые были у него в запасе. Их зарезали перед собором, и всю паперть вокруг облили кровью и завалили потрохами. Вонь стояла сильнейшая и распространялась далеко.
Той ночью