В те дни бобровый мех ценился очень высоко, хотя затем он на некоторое время и вышел из моды. Бобры легко попадались в ловушки, и найти такую запруду было словно найти кошелек с золотом. Куонеб повел Рольфа по топким берегам запруды, указывая на многочисленные бобровые пристаньки, сложенные из обмазанных глиной камней рядом с глубокими бочагами [21], куда удобно было нырнуть. Кое-где вокруг виднелись высокие муравейники, к которым от заводи были протоптаны дорожки: бобры, как объяснил Куонеб, в погожие дни приходят принимать на них солнечные ванны, а муравьи деловито выбирают из их шерсти всяких насекомых. На довольно высоком мыску, вдававшемся в глубокую воду, их внимание привлек комок глины, распространявший резкий запах.
– Бобровый тайник, – сказал индеец, подразумевая, что для бобров этот знак служит тем же, чем «медвежье дерево» для медведей.
На первый взгляд заводь выглядела небольшой, но они прошли четверть мили, прежде чем достигли ее конца, где обнаружили еще одну плотину. Вода за ней стояла чуть выше, оберегая одну-единственную хатку. Дальше трапперы нашли десять запруд, следовавших друг за другом, и, хотя хаток в них не было, они явно принадлежали одной большой колонии, потому что кругом было много недавно обгрызенных и поваленных молодых деревьев.
– Ак! Это хорошо, – сказал Куонеб. – Тут мы добудем бобров пятьдесят.
И друзья окончательно уверовали в то, что действительно добрались до обетованного охотничьего края.
Рольф с радостью остался бы тут до вечера, исследуя заводи, чтобы потом, когда в сумерках бобры выйдут из своих убежищ, попробовать добыть хотя бы одного, но Куонеб сказал:
– Мы поставили только двадцать ловушек, а нужно их сто пятьдесят, не меньше.
И они зашагали к стоящим на сухом пригорке к западу от запруды сахарным кленам, сделали зарубки на самом толстом дереве, отметив место ловушки, и повернули к холмистой гряде на востоке в надежде отыскать легкий путь до ручья, который привел бы их назад к озеру.
Глава 24
Дикобраз
В сущности, Скукум был еще не очень воспитанным щенком. Когда ему приказывали, он оставался сторожить лагерь, но только если сам полагал это нужным, а не то без колебаний следовал за своим хозяином или вел его за собой, в убеждении, что человеческой мудрости все-таки далеко до зрелого собачьего опыта, накопленного ни много ни мало за целых тринадцать лунных месяцев!
Но теперь он вел жизнь, в которой опыт этот не мог его не подводить. Заслышав легкое шуршание палой листвы, он ринулся вперед, и отрывистый, сердитый лай скоро возвестил, что он обнаружил какого-то лесного зверя и не ощутил к нему ни малейшей симпатии. Затем лай стал все чаще перемежаться коротким воем, в котором злость мешалась со страдальческим воплем.
Охотники побежали на звук и увидели, что опрометчивый дурачок снова и снова бросается на большого дикобраза, который спрятал голову под упавший ствол, ощетинил иглы и хлестал хвостом. При каждой атаке морду и пасть щенка усеивали все новые и новые колючки. Скукум был мужественным бойцом, но нетрудно было заметить, что его боевой задор почти угас. Ведь боль, причиняемая иглами, возрастала с каждой секундой и с каждым движением.
Куонеб схватил крепкий сук и выгнал дикобраза из его убежища, намереваясь, как решил Рольф, убить его, едва он вытащит голову из-под бревна. Однако колючий зверь, заметив, что появился новый и более опасный враг, не стал дожидаться дальнейшего развития событий, припустил тяжелым галопом к ближайшей молодой елке, забрался повыше и укрылся среди совсем тонких ветвей.
Куонеб подозвал Скукума. Вид у песика был плачевный: то одной, то другой передней лапой он скреб морду, одновременно делая неимоверные усилия, чтобы не проглотить вонзившиеся в язык иглы, недоуменно моргал, жалобно поскуливая, принимался тереть голову о землю.
Рольф крепко его ухватил, и Куонеб резкими движениями начал выдергивать один ядовитый дротик за другим. Около сорока иголок он извлек из дрожащих ног щенка, его головы, морды и ноздрей. Но самыми опасными были иглы, впившиеся в губы и язык. Они уже глубоко ушли в мягкую трепещущую плоть. Сильные пальцы индейца наконец очистили пасть щенка. Скукум постанывал, но терпел. Однако он отчаянно завизжал, когда ту же операцию начали проделывать с его носом. Он извивался, рвался из рук Рольфа, и со стороны можно было подумать, что два изувера мучают бедную собаку развлечения ради.
К счастью, ни одна игла не успела засесть очень глубоко. Язык был полностью от них избавлен, и Рольф отпустил беднягу, а сам вознамерился посчитаться с колючим супостатом, который восседал на елке и в ус себе не дул.
Порох и дробь были слишком драгоценны, чтобы тратить их на месть, и Рольф собрался вскарабкаться на елку, но Куонеб поспешно его остановил:
– Нет-нет, и не думай. Я один раз видел, как белый полез за Кэком. Кэк подпустил его поближе, а потом повернулся спиной и замахал хвостом. Белый закрыл лицо локтем, но иглы вонзились ему в руку в пятидесяти местах, да и лица уберечь ему не удалось. Он полез вниз, но Кэк спускался быстрее и бил его хвостом. Тут пальцы у парня разжались, он упал на землю и сломал ногу. А рука распухла втрое, и опухоль держалась полгода. Иглы очень ядовитые. Он чуть не умер.
– Ну так я собью его вниз! – воскликнул Рольф и схватил топор.
– Ва! – остановил его Куонеб. – Нет! Мой отец говорил, что Кэка просто так убивать нельзя. Только если тебе нужны иглы для каких-нибудь изделий и ты принес жертву. Убьешь Кэка – быть беде.
И дикобраза оставили в покое, которого он так упорно добивался.
Ну а Скукум? Что он? Пытка его кончилась, он обрел свободу. И стал мудрее? Как бы не так! Не прошло и часа, как ему повстречался другой дикобраз, и, помня только о ненависти, которую внушил ему этот зверь, щенок повторил свою роковую ошибку и вновь вынужден был переносить мучительнейшую операцию. Но иначе он погиб бы.
Еще до вечера кара, на которую он обрек себя своим неразумием, настигла его, и наутро никто не узнал бы в странном пухлоголовом жалком существе, уныло ковыляющем за охотниками, веселого песика, который с таким азартом рыскал по лесу еще накануне.
Прошло много долгих дней, прежде чем опухоль спала и Скукум окончательно поправился, и были часы, когда казалось, что его смерть неизбежна. Тем не менее до конца своих дней