За эти четыре дня олени приходили к ней пять раз и вели себя так, словно прекрасно знали, что этот человеческий детеныш совершенно безопасен и таинственное нечто, убивающее на расстоянии, им не грозит.
Ах, как Рольф жалел, что у него нет ружья! В его памяти вновь и вновь воскресало лицо лавочника и прекрасное ружье, которое тот предлагал ему за двадцать пять долларов, и долг обещал взять пушниной, когда весна положит конец промысловой охоте. Как мальчик ругал себя! Упустить такую возможность! Он поклялся обзавестись ружьем при первом же случае и устроить так, чтобы этого случая ждать пришлось недолго.
Впрочем, одну небольшую победу он в эти дни все-таки одержал. Похититель оленьего мяса с крыши по-прежнему навещал хижину, о чем свидетельствовали следы покушений на мешок, висевший в кладовой, – там кое-где, видимо, остались щели. Вспомнив, что Куонеб обвинил в краже куницу, Рольф поставил два крупных капкана: один на крыше возле дыры, через которую, как он заключил, зверек пробирался внутрь кладовой, а второй – на ближайшем карнизе.
Поставил он их без особых ухищрений: сделал в глиняном настиле углубления, достаточно широкие, чтобы уместить заряженный капкан; кружок, спускающий створки, аккуратно укрыл травой, а по бокам расположил колючие ветки с таким расчетом, чтобы, перепрыгивая их, куница угодила лапой на кружок. Другой конец цепи он прикрепил к чурбаку.
Хотя наблюдать куниц доводится редко, все же нет никаких сомнений, что охотятся они в основном при свете дня. Ночью на крыше царила полная тишина, а утром, спустившись к озеру за водой, Рольф заметил длинную темную полосу и решил, что это утиная стая. Он сел, чтобы последить за утками, и услышал царапанье в ветвях дерева за хижиной, словно там возилась белка.
Затем мальчик увидел, как ему показалось, большую темную белку. Она молнией взлетела вверх по этому дереву, спустилась по другому, пронеслась по бурелому, скользнула под валежник, не уступая в быстроте самой резвой из белок. Время от времени она вдруг застывала на месте и вглядывалась в какой-нибудь дальний, чем-то подозрительный предмет. Коричневый метеор мелькнул на толстом стволе, и секунду спустя из кроны с квохтаньем вылетели два рябчика, а куница, гибкая, грациозная, играющая каждой жилочкой, уже была на земле.
Длинными прыжками она пронеслась по бревну и на середине его замерла, уставилась на заросли осоки, в три волнистых прыжка достигла их, исчезла среди стеблей и тут же появилась вновь, сжимая в свирепых челюстях полевку. Прыжок в сторону – и еще одна пискунья отпищалась навсегда, а затем и третья. Три задушены, три отброшены, а коричневая глянцевитая змееподобная хищница уже заинтересовалась пролетающей вверху утиной стаей.
Потом она нырнула в чащу ивняка, выскользнула из нее снова, как угорь из ила, и вскарабкалась по сухому дереву со сломанной верхушкой, усеянному дуплами – работой дятлов. Куница прыгнула в самое широкое с такой быстротой, что Рольф успел сообразить, что произошло, только тогда, когда она выскочила из дупла, волоча белку-летягу с раздробленной головой. Бросив летягу, хищница тут же с кровожадным ворчанием прыгнула на еще дергающееся тельце, бешено его встряхнула, располосовала, отбросила в сторону и коричневой волной покатилась по земле, сверкая желтой грудкой, словно большой золотой бляхой. И вновь остановилась, словно пойнтер, почуявший дичь.
Сколько грации было в этой позе – и сколько злобы! Тут змеиная, совсем как у кобры, головка повернулась навстречу ветру, и куница начала принюхиваться. Сделала несколько мелких шажков, вновь понюхала ветер и землю. Еще несколько шажков – и она от вытянутой шеи до подрагивающего хвоста превратилась в напряженное внимание. Миг – и она метнулась в чащу, а с другой стороны оттуда выскочил заяц-беляк и кинулся прочь, ища спасения.
Прыг, прыг, прыг… Каждый прыжок покрывает двенадцать футов с такой стремительностью, что глаз не успевает за ним уследить, но куница не отстает. Ах, какая это была гонка! Как они мелькали среди валежника! Заяц был проворнее, но мужество стоит так много, а он его почти утратил! Однако, на свое счастье, он побежал по оленьей тропе к броду. Свернуть с нее он уже не мог. Выбора не было – он прыгнул в речку и поплыл, изо всех сил работая лапами.
А куница? С какой стати ей мочить мех? Она терпеть не могла воду, голод ее не мучил, она просто развлекалась, а плавание в ее программу развлечений не входило. Подобрав мускулистые ноги, она затормозила свой бег у самой отмели, а ушастый тем временем уже почти добрался до противоположного берега.
А коричневая смерть понеслась теперь назад, словно крылатая змея, зловещей тенью стелясь по земле все ближе и ближе к хижине, обитатель которой не спускал с нее глаз. Поравнявшись с трупом летяги, куница задержалась, чтобы потерзать его еще немного, затем исчезла в валежнике и вновь выскочила из него так скоро и в таком отдалении, что Рольф было подумал, что это какая-то другая куница. А она вспорхнула по углу хижины, словно бы без малейшего усилия, повела из стороны в сторону темно-коричневой мордочкой, сверкнула желтизной горла и направилась к дыре.
Рольф завороженно следил, как красавица-злодейка, изящно отталкиваясь от глиняной кровли, легкими, размеренными прыжками торопится к своему потайному ходу в кладовую – к своей погибели. Раз, два, три – она перемахнула через колючую верхушку можжевелового куста и обеими передними лапами угодила в капкан. Громкий щелчок, яростный вопль, метания, почти невидимые в своей стремительности, – и погубительница белок сама превратилась в жертву.
Рольф поспешил к ней. Схваченная капканом чертовка исходила пеной от ярости и ненависти. Она свирепо грызла железо и гневно завизжала, увидев двуногого врага.
Ее метаниям надо было положить конец – чем быстрее, тем лучше. И как сама она расправилась с летягой и полевками, как Куонеб расправился с норкой, так Рольф расправился с коричневой смертью, и в лесу воцарилась тишина.
Глава 29
Индейские лыжи
– Это для Аннеты, – сказал Рольф вслух, вспомнив