Стоит зиме немного отступить – и весна бросается в решительную атаку. Десять дней отсутствия Куонеба были днями решительных перемен. К их исходу зима была забыта – вокруг смеялась весна, а остатки зимних сугробов сохранились разве что в самых глубоких овражках.
Солнце в новое погожее утро засияло для Рольфа еще сильнее: снаружи донеслось короткое «хо!» Куонеба – и в хижину влетел обезумевший от радости Скукум. Хог, наоборот, помрачнел. Он уже настолько оправился, что, опираясь на костыли, кое-как бродил по хижине и возле нее, придирался и ворчал по всякому поводу и без повода, а также трижды в день уписывал полные тарелки всякой еды. Но едва появился Куонеб, как Хог весь съежился, примолк и присмирел. Не прошло и часа, как он снова принялся сулить Рольфу ружье и каноэ, лишь бы скорее добраться до своего семейства.
Все трое обрадовались, когда в этот же день отплыли в Лайонс-Фолс.
Их путь лежал вниз по Малой Лосиной реке до Малого Лосиного озера, а оттуда по Южной Лосиной протоке в Большую Лосиную реку. Паводок еще не кончился, вода в речках стояла высоко, и, к счастью, им удавалось проходить много трудных мест, не перетаскивая каноэ и груз по берегу. Хог еще не мог ходить без костылей и в таких случаях требовал, чтобы его несли.
Это стоило Куонебу с Рольфом много сил и пота, но все же они покрыли пятьдесят миль меньше чем за трое суток и под вечер на третий день увидели на берегу затерянный среди лесов поселок Лайонс-Фолс.
Хог сразу же переменился, и отнюдь не в лучшую сторону. Он принялся грубо распоряжаться, хотя еще накануне только хныкал и жалобно просил. Злобно прикрикнув, чтобы они остереглись и «не стукали зря его каноэ о пристань», он приветствовал сновавших у лесопильни людей с жаром, который не вызвал у тех ни малейшего отклика. В прохладном: «А, Джек, вернулся, значит!» – звучало только равнодушие. Едва удалось уговорить одного помочь отнести Хога в его лачугу.
Семейство оказалось там в полном составе, но радостных криков не последовало. Хог отдал шепотом какое-то распоряжение сыну, парнишка хмуро поплелся к реке и вернулся с ружьем – тем самым, которое Рольф считал теперь своим. Посланец Хога забрал бы и пушнину, но Скукум свирепо бросился на него и выгнал из каноэ.
Теперь Хог предстал перед ними в истинном свете.
– И шкуры мои, и каноэ! – заявил он рабочему с лесопильни, а потом набросился на своих спасителей: – А вы, поганые краснокожие разбойники и грабители, уносите скорей ноги, не то я вас за решетку засажу!
Вся ненависть, накопившаяся в этой злобной душонке, вырвалась наружу взрывом непечатной ругани.
– Говорит как белый, – холодно уронил Куонеб.
А Рольф онемел от такой благодарности за все их заботы и труды. Ему пришло в голову, что даже у его дяди Мика совести нашлось бы все-таки побольше.
А Хог как с цепи сорвался и вскоре уже изливал своему подоспевшему приятелю, пресловутому Биллу Хокинсу, жуткую повесть своих злоключений. Он уже сам уверовал, что стал жертвой адских козней. И, воспламененный все более и более ужасными подробностями, его дружок бросился к местному судье, требуя, чтобы тот распорядился арестовать двух «бандитов» и, главное, отобрать у них меха Хога из его каноэ.
Обязанности судьи исполнял Сайлас Силванн, владелец лесопильни и пионер здешнего края. Он был высокий, худощавый, насупленный, несколько похожий на президента Авраама Линкольна, причем не только внешностью, но и чертами характера. Слушая леденящее кровь повествование о злодейских преступлениях, наглом грабеже и пытках, которым подвергли беднягу Хога (а он-то и мухи не обидит!) два дьявола в человечьем обличье, старый первопроходец сначала было посуровел, но скоро начал посмеиваться.
– Арестовывать будем, когда я выслушаю другую сторону.
Рольф с Куонебом явились к нему. Судья внимательно их оглядел, а затем спросил Рольфа:
– Ты что, индеец?
– Нет, сэр.
– Метис?
– Нет, сэр.
– Ну, давай рассказывай все по порядку! – И проницательные, хитроватые глаза впились в лицо мальчика.
Рольф коротко и просто изложил историю их знакомства с Хогом, начав со встречи в лавке Уоррена и кончив тем, что произошло полчаса назад. Правду всегда распознать нетрудно, если рассказ подробен, а бывалому охотнику и торговцу, человеку благожелательному и житейски опытному, который кончал свой век владельцем лесопильни и судьей, в голову не пришло усомниться в искренности Рольфа.
– Сынок, – сказал он неторопливо и мягко, – я тебе верю. Каждому твоему слову. Уж нам ли не знать, что другого такого подлеца и враля, как Хог, по всей реке не сыскать! Был он мерзавцем, мерзавцем и остался. Ружье и каноэ он тебе только на словах обещал, а заставить его сдержать слово – такого закона нет. И что там у вас в лесу произошло – опять-таки он одно говорит, вы другое, а свидетелей нет. Но шкуры-то и капканы при вас остались. Это вы правильно сообразили всю пушнину сюда не везти, не то, глядишь, пришлось бы ее делить. Ну, так все ваше – ваше, и считайте, что вы квиты. Каноэ, чтобы было вам на чем уехать из развеселой нашей столицы, мы для вас подыщем. А Хога из головы выкиньте: больше ему уже не бродяжить.
Человек со связкой превосходных шкур в любом лесном поселке уже богач. Судья был также местным лавочником, и Куонеб с Рольфом тут же договорились продать ему свою пушнину и взять у него все необходимое.
Когда они просмолили свое новое каноэ и погрузили в него припасы и другие покупки, уже начинало смеркаться. Старик Силванн, заключая сделки, всегда говорил мягко и казался таким покладистым, что многие при первом знакомстве воображали, будто его ничего не стоит обвести вокруг пальца, но в конце концов обнаруживалось, что хоть он и мягко стелет, но внакладе не остается, а потому торговые соперники всячески избегали трений с Длинным Саем Силванном.
Когда они все обговорили и ударили по рукам, он сказал:
– А теперь у меня есть для вас обоих по подарочку! – И вручил обоим по складному ножу с двумя лезвиями – последнюю новинку той поры, бесценное сокровище в их глазах, залог всяческих радостей. (И даже знай они, что за одну кунью шкурку могли бы купить целую коробку таких ножей, их детский восторг ничуть не угаснул бы.) – И вот