…Пока эфир не закончился, Лев не вылезал из постели. Он смотрел не отрываясь, и у него захватывало дух от значимости момента. Как скучна была раньше политика… Неужели все это правда? Неужели он действительно наблюдает рождение нового мира, где не будет войн, а президенты будут обсуждать дела на лужайке в тесном кружке с муллой и раввином, а помогать им будут жены-студентки? Лев всей душой болел за Йосефа – пусть у него все получится! И, как ему свойственно, жалел, что новый и прекрасный мир придется на его старость, а свою основную жизнь он провел так банально и скучно…
* * *
Чем дальше ускользало в прошлое тибетское путешествие, тем труднее становилось выбираться из-под одеяла по утрам. Дело было не в том, что он как-то плохо себя чувствовал, – однако некая вязкая сила держала его в постели. В Тибете он просыпался то грустный, то радостный – но сразу вскакивал. Иногда давал себе понежиться в теплом спальнике несколько минут, но затем бросался навстречу утреннему холоду. Ничто его не подталкивало, спешить было некуда, график допускал и поздние выходы, и дневки – и тем не менее он вставал без будильника, завтракал и выходил на рассвете.
А здесь, в Москве, он по утрам продолжал залипать в новостях, валяясь в кровати. Среди новостей попадались захватывающие – про Йосефа Адлера и Юсуфа Хубрака, но такие быстро кончались – и приходил черед скучных новостей. Затем он и вовсе переключался на фейсбук и скоро обнаруживал, что вместо того, чтобы жить, читает о жизни других. Вот кто-то приготовил плов, а кто-то провел семинар, а кто-то что-то о себе понял… Лев лежал в кровати, читал и видел, что каждый день он все дольше лежит, а живет все меньше.
На работе он был начальником – мог прийти рано, или поздно, или вообще не приходить. Мог присутствовать на совещании – или проигнорировать его. Наверное, он оказался хорошим руководителем и сумел организовать работу так, чтобы все крутилось без него. А может быть, с возрастом пришла мудрость – и он осознал, что жизнь фирмы идет по своим законам, и это иллюзия, что он может ее подтолкнуть или повернуть. Если его сотрудники захотят, они сделают то, что от них зависит, а если не захотят, то ставить им показатели, ругаться или хвалить – бесполезно. Да, он, как садовник, должен иногда заботиться о своем саде. Но засухи нет – поливать не нужно, удобрений хватает, ветер заносит на поле новые семена, которые дают всходы. Можно было бы решить, что это сорняки, и начать их выдирать, но ему нравились новые люди, которые появлялись в фирме, и новые идеи, которые рождались, – так что выпалывать ничего не приходилось. В итоге он довольно рано стал эдаким Кутузовым – сидел себе на холме и все одобрял, зная, что ни на что не влияет. А для этого достаточно было показываться в офисе на несколько часов, да и то не каждый день.
Когда он все же смог выбраться из постели, прибежала довольная Мила и стала собираться на работу. Сегодня утром, после неожиданного ночного секса, смотреть на нее было особенно мучительно. Именно сегодня он в подробностях замечал, что и она стареет. Он видел, как, несмотря на спорт и притирки, портится ее прекрасное тело. Нежданный секс пробудил в нем голод, и он хотел ее стареющее тело больше, чем когда-либо, но точно знал, что приставать к ней не следует.
– Ми-ила?.. – протянул он просительно.
– Что, мой пупсик? – откликнулась она, застегивая юбку. Мила ходила в офис в деловом костюме.
Лев не нашелся, что ответить. Он сел на диван и погрузился в прострацию – не двигался, пока она не исчезла. Убегая, она чмокнула его неподвижное изваяние в нос, всячески демонстрируя игривость.
Только после ее ухода он встал и понял, что в офис сегодня не пойдет – а лучше вместо этого отправится в парк. «Мне нужно поддерживать физическую форму, – сказал он себе. – А то как я опять пойду в Тибет?»
* * *
Парк дышал осенью. В городе Лев не обращал внимания ни на природу, ни на погоду. Погруженный в свои мысли, он не всегда смог бы ответить, какой сейчас сезон. А здесь он увидел осень – самую лучшую ее пору, когда листва стала янтарной, но еще не опала, а затяжные дожди еще не полили, поэтому высоко над деревьями по хрупкому, выцветшему, но еще голубому небу плыли воздушные облака.
«Как же это прекрасно!» – восхитился Лев – видимо, вслух, потому что с легкой оторопью услышал свой голос. Сошел с дорожки и начал шуршать желтыми листьями. Смутно ему пригрезилось, что когда-то он уже шаркал по разноцветным сухим листьям, причем был тогда намного ближе к ним, и цвет листьев был ярче, и еще они пахли. «Потому что я был ребенком, – подумал Лев. – Последний раз я шуршал листьями, когда был ребенком». А теперь он вытянулся, отдалился от листьев и приблизился к увядающему, истончающемуся небу. Лев запрокинул голову, оседлал взглядом облако и поплыл вместе с ним – и его охватила такая тоска, что показалось, будто уходящее облако тянет его за собой – и не станет больше Льва, а останутся лишь шелуха под ногами да несбывшиеся мечтания. Лев отцепился от облака и тут же заметил деловитую белку, которая что-то смешно жевала, сжимая добычу лапками. «Какое красивое небо, – сказал себе Лев. – Невероятно красивое. И белка радуется ореху и беспокоится о своих запасах. Умрет белка, опадет листва на дереве, я умру, и даже Мила умрет». От этих слов ему захотелось плакать. Он потрогал свои сухие щеки, моргающие глаза и отдался жалобному потоку. «Аня выросла и отдалилась. Я больше не нужен Миле. Я никогда больше не влюблюсь и не познаю женщину. Да, я еще не умираю – слава тебе, Боже, что я не умираю, – но мое тело медленно стареет, и тело бессмертной Милы тоже стареет, и с каждым днем мы будем все дальше друг от друга. Нет цели в моей жизни. Нет отношений в моей жизни. Я мертвый пень, который постепенно превращается в труху».
Он зашагал дальше, подбрасывая ногами листья. «Надо признать, что я в депрессии».
За изгибом дорожки показался давний знакомый – тяжелый кряжистый дуб, еще живой, покрытый благородными