Когда мелодия вальса мало-помалу начала замедляться, приближаясь к приятному и убедительному завершению, я подвел жену обратно к ее креслу и вверил заботам знатного римского принца, которому она обещала следующий танец. Затем, никем не замеченный, я выскользнул наружу, чтобы навести справки о Винченцо. Оказалось, что он уехал; один из его друзей, работавший официантом в гостинице, лично проводил его и посадил на поезд до Авеллино. Перед самым отъездом мой слуга заглянул в бальный зал и увидел, как я поднимаюсь из кресла, чтобы потанцевать с новобрачной, после чего «со слезами на глазах» (по выражению бойкого официантика, только что вернувшегося с вокзала) удалился, не осмелившись попрощаться со мной.
Естественно, я выслушал этот рассказ с наигранным снисходительным безразличием, но в глубине души внезапно ощутил пустоту, тоскливое, странное одиночество. Пока со мной был верный слуга, я ощущал рядом дружеское присутствие, хотя и очень своеобразное, тихое и ненавязчивое. Теперь же я остался в одиночестве, превосходящем все мыслимые пределы, причем сам избрал его, чтобы исполнить свою работу, не опасаясь быть обнаруженным. Я чувствовал себя как бы изолированным от человечества, наедине с моей жертвой в какой-то размытой и неотчетливой точке времени, недоступной всему остальному миру, где только пытливый взор небесного создателя мог созерцать меня. Только она, я и Бог существовали в этой вселенной; троица, которой недоставало лишь одного – чтобы наконец свершилось возмездие.
Задумчиво потупившись, я пошел обратно в бальный зал. В дверях мне встретилась молодая девушка – единственная дочь знатного неаполитанского вельможи. Одетая, как и подобает девице подобного рода, в белоснежное платье, с венком из подснежников в темных волосах и с восторженной улыбкой, от которой на щеках появлялись миловидные ямочки, она выглядела истинным воплощением ранней весны. Девушка обратилась ко мне несколько робко, но в то же время с детской непосредственностью:
– Восхитительный вечер, правда? Я словно попала в волшебную страну! Вы знаете, это мой первый бал!
Я устало улыбнулся.
– О, в самом деле? Вы счастливы?
– Ах, счастье – не то слово, я в восторге! Как жаль, что бал не может длиться вечно! И разве не странно? Представляете, до сегодняшнего вечера я не знала о своей красоте!
Последние слова она выпалила с наивной простотой, и довольная улыбка озарила ее прелестные черты. Я смерил девушку холодным изучающим взглядом.
– Да? И кто же вас просветил на сей счет?
Она залилась румянцем и смущенно рассмеялась.
– Великий князь де Маджано. А он слишком благороден, чтобы лукавить. Значит, я и вправду «la piu bella donzella» [81], правильно? Ведь он так сказал!
Я прикоснулся к букету белых подснежников у нее на груди.
– Взгляните на ваши цветы, дитя, – серьезно промолвил я. – Посмотрите, они уже начали увядать в этом спертом воздухе. Бедняжки! Как они были бы рады возможности вновь оказаться на ложе из прохладного влажного лесного мха и покачивать маленькими головками-колокольчиками под целительным свежим ветром! Как вы думаете, оживут ли они сейчас ради вашего великого князя, даже если он скажет им, что они красивы? Ровно то же самое будет с вашей жизнью и сердцем, малышка; подставьте их под иссушающее дыхание лести, и чистота их увянет подобно этим нежным цветам. Что же касается красоты… Разве вы превзойдете ее?
И я слегка указал на свою жену, которая в эту минуту церемонно танцевала кадриль и строила глазки партнеру.
Моя юная спутница посмотрела на Нину, и ее ясные глаза потемнели от зависти.
– О, конечно же, нет! Вот если бы я носила такие кружева, атлас и жемчуга, и столько же драгоценностей – между нами, возможно, было бы больше сходства!
Я горько вздохнул. Яд уже разъедал душу этого ребенка. Я не удержался от резкости.
– Молитесь о том, чтобы никогда не стать такой как она, – промолвил я с мрачной суровостью и, не обращая внимания на удивленный взгляд собеседницы, продолжал: – Вы молоды и еще не могли охладеть к религии. Так вот, когда сегодня вечером вы вернетесь домой и преклоните колени возле своей постельки, освященной распятием на стене и благословением вашей матери, молитесь, молитесь изо всех душевных сил, чтобы даже в малейшей степени не походить на эту женщину, разодетую в пух и прах! Да избавят вас небеса от ее участи.
Тут я умолк, потому что глаза девушки округлились от испуга и чрезвычайного изумления, посмотрел на нее и хрипло рассмеялся.
– Совсем забыл, – сказал я. – Эта леди – моя жена, мне стоило это учесть! Я говорил о другой женщине, которая вам незнакома. Простите меня! Стоит переутомиться, и память играет со мной злые шутки. Не обращайте внимания, все это глупости. Наслаждайтесь жизнью, дитя мое, однако не верьте всему, что наговорит вам князь де Маджано. A rivederci!
Я вымученно улыбнулся, покинул девушку и смешался с толпой гостей, здороваясь то с одним, то с другим, непринужденно отпуская легкие шуточки, одаривая бессодержательными комплиментами женщин (которые жадно ловили их на лету), силясь отвлечься от тяжких раздумий с помощью глупого смеха и бессмысленной болтовни среди сверкающего роя светских мотыльков, а сам в то же время в отчаянии считал мучительно долгие минуты, гадая, хватит у меня терпения, которое и так уже долго было на пределе, дождаться назначенного срока. Когда я пробирался сквозь толпу аристократов, поэт Луциано Салустри приветствовал меня хмурой улыбкой.
– У меня было мало времени, чтобы поздравить вас, граф, – сказал он с тем сладкозвучным акцентом, который звучал как музыкальная импровизация. – Но, уверяю вас, я делаю это от всей души. Даже в самых смелых и удивительных грезах я не мог вообразить более прекрасной героини любовного романа, чем леди, ставшая нынче графиней Оливой.
Я молча поклонился в знак благодарности.
– Странный у меня характер, – продолжил он. – Нынешний прием восхитителен, исполнен красоты и великолепия – а у меня на сердце грустно, сам не ведаю отчего. Все кажется мне слишком ярким и ослепительным. Хочется скорее вернуться домой и сложить в вашу честь прощальную песню или что-нибудь в этом роде.
Я сардонически рассмеялся.
– А что, недурная идея! Почему бы и нет? Вы не первый из людей, кто пирует на свадьбе, а сам в это время по какой-то нелепой, несообразной прихоти размышляет о похоронах!
Его блестящие мечтательные глаза подернулись задумчивой дымкой.
– Я порой вспоминаю, – тихо заметил он, – эту заблудшую душу, Феррари. Не правда ли, жаль,