Она состроила капризную гримаску и пожала плечами.
– До смерти надоел монастырь, занудные проповеди монашек. Вдобавок он был богат, а я бедна. Терпеть не могу безденежье! И еще… он любил меня. – Тут ее глаза блеснули ехидством. – Просто с ума сходил.
– А ты любила его? – выпалил Гвидо почти со злостью.
– Ma che! [6] – Она выразительно отмахнулась. – Думаю, да… Недельку-другую. Как любят законного супруга. Замуж выходят ради удобства, денег, положения… Он дал мне все это, ты же знаешь.
– Получается, от брака со мной ты ничего не выиграешь? – ревниво вскинулся Гвидо.
Она рассмеялась и приложила к его губам маленькую ручку, сверкавшую кольцами.
– Ну разумеется! И кто вообще сказал, что я пойду за тебя? Как любовник ты недурен, но чтобы взять в мужья… Даже не знаю! В конце концов, я теперь свободна – могу поступать, как мне заблагорассудится! А я желаю наслаждаться свободой и…
Не дав закончить фразу, Феррари рванул мою жену на себя, сжал в тисках объятий. Лицо его жарко пылало.
– Слушай, Нина, – голос Гвидо хрипел от страсти, – не вздумай мной играть! Клянусь небом, не позволю! Хватит с меня твоих забав. С первой нашей встречи – в день свадьбы с этим глупцом – я полюбил тебя, как зверь, как безумный! И если в чем-нибудь каялся, то не в этом грехе. Я знал: ты не ангел, а просто женщина. Выжидал своего часа. И наконец дождался! Не минуло и трех месяцев после свадьбы, как я признался тебе – а ты… жадно слушала, ловила каждое слово, словно сама думала о том же! Искушала меня, дразнила взглядами, прикосновениями, дала мне все, чего я желал! К чему теперь отпираться? Я такой же муж тебе, как и Фабио, – нет, даже больше! Ведь любишь меня – или врешь? Ему лгала, а мне не посмеешь. Слышишь? Не смей! Плевать мне на Фабио, раз он сам позволил себя облапошить. Муж обязан быть подозрительным – вечно настороже, наготове! Расслабился – сам виноват, что честь его марают, перекидывая из рук в руки, словно дешевый тряпичный мяч. Повторяю: теперь ты моя! И не вырвешься!
Слова его лились яростным потоком, голос звенел грозным вызовом в тишине летних сумерек. Я горько усмехнулся. Нина принялась вырываться, сдавленно крикнув:
– Пусти! Грубиян, мне же больно!
Он отпустил. Жесткие объятия измяли розу у нее на груди – алые лепестки медленно опадали один за другим к ногам изменщицы. В ее глазах вспыхнула обида, брови сердито сдвинулись. Она молча отвернулась, обдав любовника ледяным презрением. Подобная холодность ранила его сердце. Он порывисто схватил Нину за руку и, осыпая ладонь поцелуями, взмолился с внезапным раскаянием:
– Прости меня, carina mia! [7] Не хотел тебя ни в чем упрекать. Ты не виновата, что так прекрасна – это бог или дьявол вложил в тебя чары, которые сводят меня с ума! Ты мне дороже сердца, дороже души! О, Нина, давай не будем тратить слова на пустую ссору. Ведь мы свободны, свободны! И можем превратить нашу жизнь в сладкий сон, о котором даже ангелы не смеют мечтать! Смерть Фабио – величайший дар для нас. Теперь, когда мы стали всем друг для друга… Не отталкивай! Будь нежна со мной; разве есть что-нибудь важнее любви?
Она одарила Гвидо свысока прелестной улыбкой – ни дать ни взять молодая императрица, которая милует провинившегося подданного – и вновь прильнула к нему, на этот раз куда ласковее. А потом потянулась к нему губами… Мне до сих пор не верилось, что это не сон! Любовники обменялись поцелуями, каждый из которых вонзался в истерзанную душу, как острый нож.
– Ну и глупенький же ты, Гвидо. – Она капризно надула губки, запуская унизанные перстнями пальцы в его густые кудри. – Вечно ревнуешь, кипятишься! Сколько можно повторять: я люблю тебя. Помнишь тот вечер, который бедняжка Фабио просидел на балконе в компании своего Платона? – Ее смех прозвенел колокольчиком. – А мы в гостиной разучивали какую-то песенку… Разве я не сказала тогда, что ты – самый желанный мужчина на свете? Сказала-сказала! Вот и радуйся, чего тебе еще?
Гвидо провел рукой по ее сияющим золотистым локонам.
– А я и радуюсь, – улыбнулся он, вмиг растеряв свой нетерпеливый напор и ярость. – Уж так радуюсь! Но любви без ревности не бывает, не жди. Это Фабио ухитрялся не ревновать, знаю: он тебе слепо верил. Да только что ему знать о любви! Он себя ценил больше тебя. Муж, который целые дни проводит на море или где-то шляется в одиночку, оставляя молодую жену… который читает Платона вместо того, чтобы заниматься ею, – пусть пеняет сам на себя. Для таких «мудрецов» Женщина останется вечной тайной. Тогда как я… – Глаза его потемнели от гнева. – Я ревную к земле под твоими ногами, к воздуху, что тебя касается! И к Фабио ревновал, пока тот был жив. Клянусь, если кто-то еще посмеет заявить права на тебя – быть его телу ножнами моей шпаги!
Нина отстранилась от него и надула губки.
– Вот, опять! – укорила она, поморщившись. – Ты снова злишься!
Он поцеловал ее.
– Нет, солнышко. Я буду самым нежным, пока ты любишь меня, и только меня. Слушай, тут сыро, ты можешь озябнуть. Не пойти ли домой?
Моя жена – нет, видимо, уже наша жена, поскольку мы оба познали ее бездушную красоту, – кивнула в ответ. Взявшись за руки, они неспешно двинулись в обратный путь – правда, на полпути неожиданно остановились.
– Соловьи поют, слышишь? – заметил Гвидо.
«Слышишь!» Да как можно было не слышать? Каскад мелодий лился со всех сторон – чистые нежные страстные звуки, схожие с переливами золотых колокольчиков, пронизывали душу насквозь. Чудесные птицы, эти певцы от бога, слагали простые, вдохновенные серенады о своей чистой и нелицемерной любви – о, слишком не похожие на человеческие истории, отравленные корыстью, себялюбием и злодейством! Поэтичная идиллия птичьей жизни и любви – не для того ли она существует, чтобы люди устыдились сами себя? Кто из нас, жалких созданий, бывает верен своему слову, как жаворонок – своей подружке? Кто способен с такой же искренней радостью возносить благодарность за солнечные лучи, как малиновка, что щебечет и снежной зимой, и на весеннем, покрытом цветами лугу? О нет, не сравниться нам с ними! Вся наша жизнь – это жалкий бунт против благого бога да ненасытная грызня с себе подобными ни за грош.
Нина поежилась, кутаясь в легкий шарф.
– Терпеть не