– А что это? – Я подношу чашку к лицу, принюхиваясь.
– Травы и растения, которые Йенс собрал в лесу. Чабрец, розмарин, ромашка…
– Он часто ходит в лес?
– Да. Лес и церковь – два места, где он может полностью погрузиться в мысли. Это важно для главы общины.
– Вам не обидно?
Она прищуривается.
– Вы много делаете для общины. Но у вас нет власти.
– Ни у кого из нас нет власти – только у Него. – Она воздевает глаза к небу и на миг превращается в восхитительную женщину с картин известных художников – красота зрелости.
Настой приятный на вкус: терпкий и сладковатый. От него по телу разливается тепло, и ноющие после работы в поле конечности становятся невесомыми. Я откидываюсь на спинку стула, глаза в потолок – по нему плывут круги, такие же, как в жаркий день, когда долго смотришь на солнце. Свежий ветерок проникает через открытое окно, створка скрипит, занавеска двигается, как легкие: вверх-вниз, вверх-вниз.
– Мне пора, – говорю я, не узнаю́ свой голос. – Не хочу злоупотреблять гостеприимством.
– Это возможно во внешнем мире, но здесь мы всегда рады друг другу.
Мне пора, но я продолжаю сидеть, не шевелясь. Хелен убирает чашки, ополаскивает их колодезной водой. Я прислушиваюсь к ее тихим, размеренным движениям, к скрипу половиц, к скрипу стула подо мной. Перед глазами постепенно все мутнеет, тускнеет, словно я смотрю на мир через старые линзы. Все начинает кружиться. Я закрываю глаза, покачиваясь на волнах. Не остается сил думать, двигаться, дышать. Темнота.
Я прихожу в себя в полумраке кабинета Доктора. Или не прихожу? Вокруг все плывет, дрожит. Сердце бьется очень медленно. Бьется ли? Я умираю? Я умерла?
Глаза чувствительны к колышущемуся свету свечей. Приходится постараться, чтобы выпрямиться и сосредоточиться на лице Гарднера. Он сидит напротив, сильный и властный, он подобен дьяволу. Его рот изогнут в ухмылке. По-видимому, он находит мой дискомфорт занимательным. Доктор молчит, ожидая, пока я найду точку опоры. Использует тот же способ, что и Кеннел. Может быть, это он его научил? Он молчит, желая разговорить, проверяет, как долго продержится безмолвие. Доктор, вы даже не представляете, но я могу играть в эту игру часами.
– Смотри на меня, и только на меня. Следи за движением губ. Не смей отводить взгляд.
Внутри все переворачивается от его холодного и сурового тона.
– Я буду задавать вопросы. Отвечай честно, или придется начать сначала. Поняла?
Я смотрю на него так, словно вижу впервые. Пытаюсь пошевелить руками и ногами – не выходит. Меня кидает в жар – я знаю, что отвечу. Что бы он ни спросил, я отвечу.
– Ты поняла?
– Да, – отвечаю я не своим голосом.
– Тебя зовут Флоренс Вёрстайл?
– Да.
– Тебе двадцать четыре года?
– Да.
– Ты считаешь себя счастливым человеком?
Я замолкаю в попытке притормозить, обдумать, но тут же выдаю ответ, будто язык больше не принадлежит мне:
– Нет.
– Справедливым?
– Да.
– Завистливым?
– Нет.
Я не думаю. Любое промедление отзывается болью, всеобъемлющим страхом. Я на краю пропасти – ложь может стоить жизни.
– Тебе интересны люди?
– Нет.
– Тебе нравится твоя работа?
– Да.
Я сглатываю. Он ненадолго замолкает.
– Тебе нравится твоя работа во внешнем мире?
– Да.
– Тебе нравится то, чем ты занимаешься во внешнем мире?
– Да.
– У тебя есть наследственные заболевания?
– Нет.
– У тебя бывают беспричинные эпизоды грусти или безразличия?
– Нет.
– У тебя бывают обоснованные эпизоды грусти или безразличия?
– Да.
– Ты теряла близких?
– Да.
– Часто думаешь об этом?
– Да.
– Часто думаешь о прошлом?
– Да.
– Я тебе нравлюсь?
– Нет.
– А моя жена?
– Да.
– Отец Кеннел?
– Да.
– Как зовут твоего лучшего друга?
– Нил. Нил Прикли.
– Почему он?
– Он хороший человек.
– Вы не виделись много лет. Почему он?
– Он верен себе.
– Как зовут человека, из мертвых или ныне живущих, которого ты любишь больше жизни?
– Молли.
– Как зовут человека, из мертвых или ныне живущих, которого ты любишь больше жизни?
– Молли. Моя сестра.
– Ты умеешь подчиняться?
– Да.
– Тебе нравится подчиняться?
– Нет.
– Ты бы подчинилась мне?
– Нет.
– А отцу Кеннелу?
Я не отвечаю. Впадаю в забытье, уставясь на пламя свечи. От него болят глаза. Боль – хочу привести себя в чувство с ее помощью.
– Смотри на меня, Флоренс. Только на меня. Тебе нравится отец Кеннел?
– Да.
– Как человек?
– Нет.
– Как мужчина?
– Да.
– Ты бы подчинилась ему?
– Да.
– Ты можешь причинить себе вред?
– Да.
– Можешь отдать жизнь за другого?
– Да.
– А забрать?
– Да.
– Ты убивала людей?
Я выдыхаю. Губы дрожат, желудок выворачивает наизнанку, виски сдавливает тупой болью.
– Нет.
В его глубоких глазах что-то вспыхивает. Он знает, что я лгу. Его взгляд пронзает, и кровь холодеет.
– Ты убивала людей?
– Нет.
– Ты убивала людей?
– Нет… Что вы… – я закрываю лицо ладонями, – что вы со мной сделали?
– Ладони. Прочь!
Не сразу, но я повинуюсь. Вдыхаю глубже, впиваясь пальцами в подлокотники.
– Ближе.
Придвигаюсь к столу, и он подается вперед так, что наши лица оказываются в паре дюймов друг от друга. Он хватает меня за подбородок и крепко держит, не давая возможности ни отпрянуть, ни отвернуться.
– Ты убивала людей?
– Да.
– Это мучает тебя?
– Да.
– Кто-то знает об этом?
– Да.
– Кто?
– Сид Арго, Синтия и Том Милитанты.
– Что вы сделали?
– Убили их отца.
– Зачем?
– Он был пьян и напал на Синтию.
– Как зовут мужчину, которого ты любишь?
– Такого нет.
– Как зовут мужчину, из мертвых или ныне живущих, которого ты любишь?
– Его нет.
– Как. Его. Зовут?
– Сид Арго.
Слеза течет по щеке.
– Почему вы не вместе?
– Он мертв.
Он утирает слезу, целует меня в лоб и откидывается на спинку кресла.
– Хочешь его вернуть?
– Это невозможно.
– Хочешь?
– Да.
– Хочешь продолжить?
– Нет.
– Хочешь уйти?
– Да.
– Тебя зовут Флоренс Вёрстайл?
– Да.
– Тебе двадцать четыре года?
– Да.
– Твои подзащитные, ты знаешь, когда они виновны?
– Да.
– И все равно защищаешь их?
– Да.
– Считаешь это правильным?
– Нет.
– Тогда почему тебе нравится твоя работа?
– Она приносит много денег.
– Тебе нравится иметь много денег?
– Да.
– Ты любишь деньги?
– Нет.
– Они делают тебя счастливой?
– Нет.
– Что делает тебя счастливой?