– Извини, что заявилась без предупреждения. Хотела отдать тебе это.
Я вручаю ему коробку, но смотрю мимо него во мрак прихожей, где появляется призрачный силуэт Сида Арго: волосы торчат в разные стороны, на плече висит рюкзак, а в руках он держит баскетбольный мяч. Мой Сид. Мой лучший друг. Парень, за которого я отдала бы все на свете. И даже больше. Если бы только я знала, если бы я все рассказала ему в тот день и позвала с собой, сейчас были бы только мы, его рыжие волосы и оранжевый мяч, томик Шекспира и разговоры о замужестве через десять лет. Флоренс Арго. Мне нравится, как это звучит.
– Ты в порядке?
– Все хорошо.
Он сжимает коробку.
– Хочешь… хочешь войти?
– Твой отец не будет против?
– Он в мастерской.
– Только если я не помешаю. – Пытаюсь улыбнуться, но рот не слушается: мое лицо – маска, получается нечто вроде судороги. Я хочу войти, но нужно ли мне это? Чаще всего это не одно и то же.
– Ты не можешь мне помешать, – отмечает он и улыбается, широко и искренне. Каким же красавцем он стал, и он все еще способен улыбаться.
Отпускать воспоминания о прошлом, заталкивать их вглубь невыносимо. Внутри чешется, зудит, ноет и болит, как старый гнойный нарыв – я приказываю себе не трогать его.
– Хочешь перекусить?
– Нет, спасибо. Я поужинала.
– Что это? – Питер приподнимает коробку, оценивая тяжесть.
– У нее, точнее, у ее содержимого, есть удивительное свойство: оно приковывает внимание каждого, кто ее открывает. Пообещай, что откроешь, когда я уйду.
– Как скажешь. – Он прослеживает за моим взглядом. – Хочешь подняться в его комнату?
– Это разрешено?
– Что именно?
– Оставаться наедине с мужчиной. Не хочу, чтобы у тебя были неприятности.
Питер застывает, и даже во мраке видно, что розовеет до самых ушей.
– Мы в доме не одни.
Я вопросительно наклоняю голову.
– Мама в спальне.
– Она здесь? Как она?
– Ты хочешь попасть в комнату Сида или нет? – ощетинивается вдруг он и уже спокойно добавляет: – Извини, мне… тяжело о ней говорить.
Он такой беззащитный и маленький, как в тот день, во время похорон Сида. Я кладу руку ему на плечо и сжимаю, отчего он замирает, перестает дышать.
Он берет со столика масляную лампу и в ее колышущемся свете провожает до комнаты Сида. Открывает дверь и пропускает меня вперед. Тишина. Ужасно тихо. Часы над дверью не тикают, кровать аккуратно заправлена, зеркало стоит лицом к стене. Я выросла, я повзрослела – мне почти двадцать пять, а Сид Арго, мой Сид Арго, навсегда останется семнадцатилетним. Эта комната навсегда останется такой. Это так несправедливо. На письменном столе лежат старые учебники и тетради – провожу по ним рукой, собирая пыль.
– Мама очень трепетно относилась к этой комнате. Она так расстроилась, когда я взял «Коллекционера». Тогда я так и не прочитал его.
– Но в итоге прочитал?
Он кивает.
– Это любимая книга Сида.
– Понравилось?
– Калибан. Я его понимаю.
– Понимаешь?
– Когда любишь, порой совершаешь плохие поступки.
– Калибан не любил Миранду – он хотел ею обладать. Это не одно и то же.
Он задумывается. Похоже, эта мысль не приходила ему в голову.
Я провожу рукой по одеялу в глупой надежде почувствовать его тепло и запах, словно он вышел несколько минут назад, словно появится за плечом Пита и скажет, что мама приготовила пирог и мы обязаны его попробовать. Я давно не позволяла себе заходить так далеко, думала, воспоминания выветрились. Но я помню.
Это уже не та комната, в которой я нашла его дневник: полки покрылись пылью, страницы тетрадей пожелтели, одежда в шкафу утратила запах хозяина. У него была аллергия на цитрусовые, но он пах апельсинами. Или мне так казалось…
– Тут пыльно.
– Как и в любом музее.
Я поворачиваюсь и встречаюсь с серо-голубыми глазами.
– Зачем ты так?
Он сжимает челюсти.
– Ты винишь его, да?
– Виню?
– За то, что он сделал.
Он опускает взгляд и уставляется в невидимую точку на полу.
– Какая разница, что я думаю…
Я делаю несколько шагов к нему.
– Для меня есть разница.
– Если бы выбирал я, Синтия была бы мертва.
– Если бы выбирала я, мертв был бы лишь Реднер.
– Это уже не имеет значения. Один человек сказал мне, что прошлое – это заколоченный дом и нет нужды к нему возвращаться.
Я сглатываю. Тому, кто живет прошлым, больно это слышать. Ему тоже больно, но он притворяется сильным, храбрится, как мальчишка в картонных доспехах.
– Я уважаю его выбор. Я уважаю выбор Сида, – произношу я, тщательно и четко проговаривая каждый слог.
– Ты ненавидела его за это.
– Это неправда.
– Правда. В тот день, когда ты пришла к нам домой после похорон, ты плакала в этой комнате и говорила, что ненавидишь его. Я слышал.
– Подслушивал.
На миг я прячу лицо в ладонях. Хочу скрыться, спрятаться от него. От себя.
– Я не думала так на самом деле.
– Думала. Знаю, что думала. Потому что я думал так же.
Он отступает, лампа дрожит в его руках, и свет вместе с ней.
– Хочешь увидеть, к чему привело его геройство? Хочешь?
Он быстро сокращает между нами дистанцию, хватает за руку и тянет в коридор.
– Смотри.
Он открывает дверь в спальню, освещенную тусклым светом сумерек. На кровати сидит женщина и раскачивается, как игрушка на приборной панели, словно прекратить это не в ее власти. Взад-вперед. Взад-вперед.
Она не с нами, не в этом мире, но и не во внешнем – в ином, третьем. Я догадывалась о его существовании, но не подозревала, что он доступен живым. Не осмеливаюсь подойти к ней близко и нарушить ее одиночество. В сумраке едва вижу ее черты, но, когда она начинает шептать нечто бессвязное, я узнаю́ голос и в ужасе отшатываюсь. Сердце падает, язык становится тяжелым и сухим. Миссис Арго. Мудрая, теплая, светлая миссис Арго, которая пекла пироги, наливала чай и накрывала мою руку своей, стала призраком прежней себя, сломалась, как фарфоровая кукла, разлетелась на кусочки по комнате – ее не собрать воедино.
– Что с ней? – хриплю я.
– После смерти Сида она не оправилась.
– Все было хорошо, когда я уезжала.
– Это было семь лет назад.
– Я говорила с ней. Я видела, я… Она была сильной.
– Нет. Ее заставили быть сильной. Это не одно и то же.
– Она была самым сильным человеком, кого я знала, – говорю я, и голос срывается от слез. – Она была самым сильным человеком,