Я выпиваю залпом. Не верится, что раньше я делала это каждый день. Тепло быстро расходится по телу, боль и пульсация не исчезают, но приглушаются, словно кто-то убавил звук радио.
Хелен смачивает чистым спиртом кусок ткани.
– Не бойся, я обработаю вокруг.
Я и не боюсь. Если бы я знала, где она хранит эту бутылочку, то точно вызвалась бы на кухню.
– Не дергайся, иначе будет больно.
Она обрабатывает рану.
– Понадобится шов.
Время! У меня нет на это времени.
Хелен зажигает свечу, берет иглу и раскаливает ее на огне, сгибая, пока она еще горячая в форме полумесяца.
– Не смотри. Я сделаю все как можно быстрее.
Крепко зажмуриваюсь. Игла входит в кожу. Покалывает. Щиплет. Кровотечение начинается с новой силой – капли падают на мою юбку, рисуя на ней причудливо жуткий узор.
– Не смотри! – приказывает Хелен.
Я отвожу взгляд.
Игла совсем тоненькая – я видела, но ее вводят в кожу, и она точно увеличивается в размерах. Сжимаю челюсти. Быстрее, быстрее, быстрее… Покончим с этим. Все расплывается и тает. В проходе кухни появляется Сид Арго. Впервые за столько лет я вижу его лицо. Он ни зол, ни грустен и даже ни печален. Он как будто бы здесь, но его нигде нет. Его нет. Этот взгляд ранит меня. Пытаюсь привстать, но Хелен цепко хватает за руку.
– Не двигайся.
Жду. Тишина и пустота спрессовывают боль – я заталкиваю ее вглубь. Если я сдамся сейчас, все будет кончено.
– Все? – спрашиваю я, когда Хелен оборачивает руку импровизированной повязкой из льна.
– Нет. Придется каждый день осматривать рану.
Боль. Так просто. Боль – и Сид Арго передо мной. Если она нужна, чтобы его видеть… что же от меня останется?
– Хочешь чего-нибудь? Воды, чая?
Чая? Я обращаю на нее недовольный взгляд. Не могу простить ей того вечера, когда она опоила меня.
– Ох, Флоренс. – Она берет мое лицо в свои руки и прижимает к груди.
Я зла, ужасно зла на нее, но мне так больно, что я не сопротивляюсь. Слушаю, как мерно бьется ее сердце.
– Сегодня с тебя хватит, – говорит она, нехотя отстраняя от себя. – Можешь идти домой. Если хочешь, отпущу Молли тебя проводить. Она в детской, присматривает за малышами.
– Нет, не надо. Не говорите ей.
Я покидаю женский дом через главный вход. Улицы пусты, но кажется, что за мной следят из-за каждого дерева. Перехожу дорогу и скрываюсь в лесополосе, надеясь, что деревья спрячут от любопытных и осуждающих глаз, которые существуют лишь в моей голове.
Даже в тени крон невыносимо жарко: не шелохнется ни листик, ни травинка – не удивлюсь, если кто-нибудь свалится в обморок. Воздух тягучий, тяжелый, проникает в легкие и оседает, не позволяя вздохнуть полной грудью. Перехожу на бег, но не выдерживаю долго – дыхание хрипит в ушах. Тропка заросла, и корни деревьев не видны. Подол юбки цепляется за ветки, поднимаю его. Рука пульсирует, печет, накатывает слабость, но я не сбавляю хода. Не прощу себе, если ничего не выйдет. В лесу тихо, где-то вдали слышны трели птиц.
Быстрее. Быстрее. Быстрее.
Чем сильнее я себя подгоняю, тем медленнее иду. Смотрю на часы – я опоздала почти на двадцать минут. В туфли забиваются мелкие камешки и ветки, натирают ноги, но я не останавливаюсь.
На площади я передвигаюсь перебежками от здания к зданию. Тени здесь не найти. Блузка промокает, как и моя повязка на внутренней стороне ладони. Нечем дышать, я опираюсь на стену, чтобы не упасть. Затылок как разогретая сковорода. Я рухну на землю, если сейчас же не окажусь в тени.
Машина Кеннела, как мы и условились, ожидает у заколоченного здания, которое я знала как «Пирожки». Черная «Шевроле Камаро» из прошлого века блестит на солнце – слабая, но все же ниточка с внешним миром. Я залезаю в багажник, и Кеннел заводит двигатель, вибрация отдается по всему телу. Внутри жарко, как в печке. Сто градусов [76] на улице превращаются во все сто двадцать в багажнике. Пряди липнут ко лбу. Я приподнимаюсь, хватаю ртом воздух. Сердцебиение слегка унимается, но в висках стучит.
Дороги в Корке оставляют желать лучшего – я ощущаю телом каждую кочку и дыру, особенно сильно трясет на поворотах. Он так не гнал бы, если бы я не опоздала. Цель – не скончаться в духоте багажника – к чему мелочиться? Умерщвление плоти. Но физические неудобства ничто по сравнению с той душевной немотой, ужасом и оцепенением, которые настигли меня этой ночью.
Человек может привыкнуть к чему угодно, и я привыкаю. Размеренное урчание двигателя и тишина кругом успокаивают. Впадаю в дрему, но, когда машина замедляет ход, настораживаюсь. Перестаю дышать, когда Кеннел останавливается. Сглатываю. Сердце падает в район желудка, я вытираю лоб, покрывшийся влажной пленкой. Закрываю глаза, зажмуриваюсь и сжимаюсь. Исчезнуть бы, превратиться в невидимку.
Кеннел выходит из машины и с силой хлопает дверцей – это движение отдается по всему телу, и оно неспроста – он пытается привлечь мое внимание, предупредить об опасности. Прислушиваюсь к его шагам, но едва улавливаю. Тишина: ни шепота деревьев, ни журчания воды.
– Что случилось? – слышится голос Кеннела.
Отвечают не сразу. Кто-то двигается к нам, через шелест… пшеницы. Да, к этому времени мы должны были добраться до полей.
– Что случилось? – повторяет он.
– Лошадь свалилась с ног, – говорит юноша. Не узнаю́ его голос. – Вы едете в город, преподобный?
– Да. Проведу службу для местных. Расскажу, как мы живем.
– Пусть Бог будет с вами.
– И с тобой, Калеб.
– А что это у вас? Открыто вон там.
Сердце пропускает удар. Замираю, словно он может меня увидеть.
– Да, совсем забыл. – Шаги Кеннела приближаются. Руки на металле – багажник захлопывается. – Мне пора ехать, Калеб. Бог не терпит опозданий.
Когда дрожь мотора пронизывает все тело, я с облегчением выдыхаю. Пекло. Котлы в аду холоднее. Закрываю глаза и выравниваю дыхание. Свариться в багажнике старой «Камаро» не худшее, что может случиться в Корке.
Проходит минута, две, а по моим соображениям, и все десять, а машина не сбавляет ход. Воздух, разгоряченный, спертый и вязкий, проникает в легкие и запечатывает их. По виску катится пот, в голове закипает, и я не могу ни пошевелиться, ни закричать. Темнота кружится, расходится кругами перед глазами. Я пытаюсь попросить о помощи, но только безуспешно ловлю воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег. Легкие сдавливает. Я закрываю глаза и больно