Я застываю с глиняным бокалом в руке.
– В Корке мужчин в три раза больше, чем женщин, – припоминает он.
Я обращаю взгляд на Кеннела. В льняной рубашке он кажется моложе, но не проще – все равно походит на произведение искусства, римскую скульптуру со страниц учебника. Я его избегаю: мчусь из церкви, будто меня преследуют все гончие ада, когда он появляется в поле зрения. Он ничего мне не должен, я ему – тоже. Но боюсь, он узнает, насколько я одержима другим мужчиной. Мертвым мужчиной. Мертвым мальчиком. И боюсь, это усложнит все еще больше. Я и без того не понимаю, что между нами происходит, но это растет, ширится, подспудно давит на меня – я не в силах сопротивляться.
Вдруг он поворачивается, и наши взгляды сталкиваются. Я должна опустить глаза – этого требует все: гордость, разум, здравый смысл, но не делаю этого, словно встречаюсь лицом к лицу с Господом Богом. Проходит несколько секунд, прежде чем он отворачивается. Однако после, спрятавшись за бокалом, я чувствую, что он продолжает смотреть, и сердце подскакивает к горлу, внизу живота все стягивается, трепещет, дрожит. Это ненормально. У меня есть Сид, у него – церковь Святого Евстафия. Ни к чему прожигать меня до черной корки, преподобный.
Доктор встает, и общий гул резко стихает.
– Мы собрались сегодня ради молодых людей, которые стали одним целым, ради Томаса и Мии Милитант, которые воссоединятся по воле Божьей под одной крышей, как и положено мужу и жене. Господь не устает благоволить нам – я получил весть и хочу как можно скорее поделиться с вами. – Он жестом просит Сару и Дина встать. – Эта молодая пара ждет пополнения в семействе.
– Что, если она потеряет его и в этот раз? – шепчу я.
– Не сейчас, Флоренс. – Нил растягивает рот в улыбке.
Я перехватываю его взгляд – за нами наблюдает Кеннел.
– После стольких неудачных попыток и мучений Бог наконец ниспослал этим двоим свою благодать. Будьте уверены, мы идем в верном направлении, эта благая весть тому подтверждение. Давайте поздравим будущих родителей!
Руки, держащие глиняные бокалы, поднимаются в воздух. За столом воцаряется радостный гам. Зарождение новой и такой желанной жизни – это хорошо. Но что будет дальше? Что будет, когда ребенок покинет чрево матери? В какой обстановке он вырастет? Вечного страха и непрестанного раболепия? Во что превратится Корк через двадцать-тридцать лет, когда в нем не останется таких, как Прикли, когда его заполонят Молли и дети, не бывавшие во внешнем мире? Я не хочу знать ответов.
– Освободитесь в этот особый день: пейте, гуляйте, танцуйте – приветствуйте благие вести, но не забывайте, кто даровал их нам. Никогда о Нем не забывайте. За процветание общины и за светлое настоящее и будущее.
– За процветание общины и за светлое настоящее и будущее!
Вино кислое и слабое, но я выпиваю залпом, надеясь немного опьянеть.
– Что ты с ним сделала? – спрашивает Прикли.
Я хмыкаю, уставясь на дно пустого бокала.
– С отцом Кеннелом. Он с тебя глаз не сводит.
– Может, он не сводит их с тебя.
Он лениво растягивает рот в улыбке, но она быстро сползает с лица. Он говорит куда-то в пространство, едва шевеля губами:
– Дело молодое. Но не стоит, Флоренс, мы не знаем, что у него на уме.
Я так и не решилась рассказать ему про нашу с Кеннелом аферу. Если бы я это сделала, он понял бы, насколько я очарована преподобным. Эта тайна камнем висит на шее, но я не способна его снять. Если я скажу об этом вслух, это станет правдой, от которой я больше не смогу убегать.
– Я даже не знаю, что на уме у меня.
Ощущаю взгляд Кеннела на себе – он прожигает меня, стараюсь сохранять невозмутимость. Нил продолжает:
– Я давно не испытывал этого чувства, но до сих пор помню, каково это.
– Этого чувства?
– Ревности.
Я наливаю еще вина. Сегодняшний вечер – единственная возможность забыться, хотя бы немного. Этот вечер – единственный за последнее время, который я смогу вспомнить, не содрогаясь.
Взрослые предпочитают оставаться за столом, многие из них знатно захмелели. Маленькие дети бегают вокруг, а подростки разводят костер, прыгают через него и, когда чья-то штанина или подол загораются, смеются до упада, пока кто-нибудь поумнее не возьмет ведро и не потушит загоревшегося.
– Я хочу, и я пойду, – заявляет Молли, когда я прошу ее не поддаваться безумию.
– А если загоришься?
– Пит меня потушит, правда же? – Она с надеждой смотрит на него.
– А что мне остается?
– Если я скажу нет, тебя это не остановит? – спрашиваю я.
Она качает головой и превращается в ту Молли, которую я уговаривала не брать у Барри самые дорогие шоколадки.
– Придется ходить в платье с подгоревшим подолом.
– Я перешью подол. Я отлично шью – забыла?
Она кидается прочь по склону, где ребята прыгают через пламя.
– Береги ее, – прошу я Пита.
– Не переживай, это все проходят. Никто еще не умер.
– И ты?
– Было дело. – Он прочищает горло. – Я хотел кое-что отдать… в смысле подарить тебе.
– Мне?
– У тебя же сегодня день рождения.
Двадцать шестое сентября – день моего рождения, но я не отмечаю его в это время. Я слилась с Сидом Арго и хочу, чтобы о нем помнили.
– Двадцать шестое сентября. Две чертовы дюжины – жди беды. Но откуда ты это знаешь?
– Просто знаю.
– Лучшим подарком будет твоя забота о Молли – я не переживу, если она загорится.
– Я тоже. Так… я подарю его позже, чтобы никто не видел. Хорошо?
Я киваю, и он уходит вслед за Молли – поникшие плечи, волосы, торчащие в стороны, голубая рубашка. Сид, ну почему ты не с нами?
– День рождения? – шепчет Прикли. – Почему не сказала? Я бы… не знаю, поставил тебе пятерку.
– Ты никогда не ставил пятерки за это.
– И то правда. – Он позволяет себе смешок и отпивает из бокала, а потом обращает на меня взгляд, полный нежности и родительской… гордости. Этот взгляд говорит то, о чем нельзя говорить вслух. – С днем рождения, мисс Вёрстайл.
– Спасибо, мистер Прикли.
На миг мы возвращаемся в то время, когда он был просто учителем, а я просто старшеклассницей. Я скучаю по тем дням, он – тоже.
– Сестра все еще тебя не слушается?
– Боюсь, она не в том возрасте, чтобы слушать кого-то. По крайней мере, я утешаю себя этим.
Я ищу Кеннела глазами, но его нет на месте – внутри все холодеет.
– Позволите украсть