Я поворачиваюсь к нему спиной, обнимая себя руками в попытке исчезнуть. Он подходит ближе, наклоняется ко мне.
– Я часто вспоминал наш разговор, – его дыхание щекочет мои волосы, – когда ты объясняла мне, как я должен отстаивать себя.
– Тебе было десять.
– Уже одиннадцать. И я помню твои слова. Как и в тот день, когда ты выбежала из церкви на похоронах Сида, чтобы поддержать меня. Я до сих пор храню твою визитку.
– Прекрати.
Он пытается притянуть меня к себе, но я не даюсь.
– Я хочу помочь.
– Нет, Пит, я не выйду за тебя. Не смей предлагать, не смей даже думать об этом. Ты мальчишка и не понимаешь, что говоришь.
– В тот день, когда ты пришла к нам домой, когда принесла письма – я все прочитал, – ты сказала, что я мужчина. Помнишь?
– Нет, ты ребенок. Ребенок, которого я хочу защитить так же, как и Молли. Ты знаешь, что нравишься ей, верно?
– Она мой друг.
– Она так не считает. Она по-детски, но очень сильно влюблена в тебя. Ты слишком умен, чтобы этого не заметить. И она считает, что я краду тебя у нее, и ненавидит меня за это. Есть тысячи причин, по которым то, что ты предлагаешь, невозможно.
– Какая же главная? Любовь к моему умершему брату?
Его слова приковывают меня к полу. Неосознанная, детская жестокость. На намеренную он не способен – не хватает опыта. Но бывает ли больнее? Разве что на кресте. За чьи грехи он вынуждает меня расплачиваться?
– Не говори со мной о нем. Не так.
– Я знаю, что ты видишь его, глядя на меня. – Он подходит ближе, загоняя меня в угол. – Мне столько же, сколько было ему, когда вы познакомились.
– Но я теперь гораздо старше.
– Это не имеет значения.
– Прекрати, пожалуйста. – Я зажмуриваюсь, закрываю лицо ладонями.
– Я уже мужчина, Флоренс. Такой же, каким был Сид. И я могу тебя защитить.
Я подаюсь вбок, выныриваю из его слабой ловушки – убегаю, как вампир от распятия и святой воды. Трепыхаюсь в смятении, точно пчела под стеклом. Не видеть. Не слышать. Не думать. Сажусь обратно, возвращаюсь к шитью.
– Прошу, не говори так. Никогда и никому. Никому не говори. Из нас двоих я взрослая, и я все улажу.
6
Кевин Рэм. Идеальный Кевин Рэм. И идеальная ты. Я должен был это понять. И пусть ты оттолкнула его, мне хочется что-нибудь сломать. Мне хочется кричать. Но я слишком труслив, слишком мал и незначителен. Когда я вижу тебя, мне хочется коснуться, хочется признаться, насколько меня окрыляют и одновременно убивают мои чувства.
Ты в классе. Задания только раздали, но ты уже все выполнила. Лучшая ученица. Я в замешательстве. Я где-то на последних партах. Слишком мал и незначителен. Ты сосредоточенна. В церкви тебя не бывает, но и на уроках мистера Прикли тоже – ты уносишься в другой мир, который понятен только тебе и ему. Ты всегда так внимательно слушаешь его. Не увлечена ли ты им?
Иногда я представляю, как класс пустеет, город пустеет – остаемся лишь мы. И я обнимаю тебя, целую, стягиваю с тебя мешковатую одежду. Хочу узнать, из чего ты сделана. Я покрываю поцелуями твое лицо и тело, и ты отвечаешь мне, не отталкиваешь, как Кевина.
Господи, Флоренс, если ты оттолкнешь меня, я погибну. Если ты уедешь, я погибну. Я вижу тебя каждый день, но я погибаю. Погибаю от тоски по тебе.
Я люблю тебя, Флоренс Вёрстайл. Больше, чем жизнь. Больше, чем Бога.
Этот неуверенный, но такой родной почерк. Я вдыхаю запах листа. Кажется, он пахнет тобой. Мне хочется что-нибудь сломать. Мне хочется кричать. Прижимаю лист к груди, сворачиваюсь калачиком и даю волю слезам.
Мое сердце принадлежит тебе. Оно принадлежит тебе, Сид Арго. Проблема лишь в том, что ты этого никогда не узнаешь.
7
В день смотрин любой неженатый мужчина может предложить себя в качестве мужа, и старейшина и ее отец обязаны учесть его кандидатуру. Перед приходом гостей Молли сама не своя: ворчит, причитает, мельтешит по дому, то поправляя занавески, то вытирая пыль. Девочка в маминых туфлях.
– Если все узнают, какая ты хозяйка, меня тоже никто не возьмет замуж.
Приготовив питье и закуски, она берется за меня – внешне я словно неживая, но внутри все скручивает, болит и ноет. Не удивлюсь, если меня унесет ветром и развеет над голыми полями. Я готова упасть в обморок. В очередной раз Молли тащит меня к зеркалу: причесывает и щиплет за щеки, чтобы на них появился румянец, расправляет юбку. Я беру ее за запястья и притягиваю к себе.
– Не переживай. Все будет в порядке.
Бледная улыбка, сердце падает в желудок. «Я делаю это ради тебя», – мысленно говорю я. Но слышит ли она?
– Не волнуйся, – она заправляет выбившуюся прядь моих волос за ухо, – у тебя будет лучший муж.
Где же она? Где моя Молли, которая мечтала о странствиях и большом мире? Которая восхищалась «Холодным сердцем», где младшую сестру Анну спасает не принц и даже не нищий, а старшая – Эльза. Где Молли, которая рисовала красками, подаренными на Рождество, носилась по дому с Августом на руках и плюхалась ко мне на кровать в груду книжек? Она где-то там, мне нужно помочь ей выбраться. Она там – застыла в глыбе льда, но я могу растопить ее силой любви. Или так бывает лишь в сказках? Я должна в это верить. Я приду в дом Доктора и без сожалений попрошу усыпить себя – пусть вколет мне что-нибудь, если я пойму, что это не так.
Роберт ходит как в воду опущенный. Он не в восторге от шумихи – ему плевать, где я буду жить, пока на столе перед ним оказываются готовые завтраки и ужины. Когда-то он любил меня. Любил ли?
Раздается стук в двери, и Молли, как радушная хозяйка, спешит открыть. Целует Доктору руки. Я никогда к этому не привыкну.
– Благословенный день, – говорит он.
– Благословенный, – отзываюсь я. Его фальшивая благодать затягивает, как черная дыра.
Роберт, Доктор и я, как Святая Троица, усаживаемся за кухонным столом. Доктор – в центре, мы по бокам. Но меня там нет – я здесь не для того, чтобы принимать решения, я товар – и меня надо показать лицом.
– Это