– Мне очень жаль это слышать – страшная трагедия для семьи. Но все же почему ты решился именно сейчас? Ты завидный холостяк, и, если бы ты попросил, мы нашли бы невесту среди девушек помоложе.
– Мистер Гарднер, мне пятьдесят два года. Мне не нужна жена, которая едва окончила школу.
– Что ж, мы рады, что ты пришел. Я объявлю решение, как только оно будет принято.
– Надеюсь, оно будет правильным, – говорит Нил, и в его привычном тоне явно различима угроза.
8
Неспокойно. В Корке всегда неспокойно, но сегодня больше обычного. Нил пытается спасти меня. Но эта жертва слишком велика, я не готова ее принять. Я не готова ее принять! Это погубит его, уничтожит ту часть, которую он так долго оберегал, которая после стольких лет помогала ему оставаться на плаву.
Под покровом ночи я мчусь в его дом. Он не позволяет постучать и, как только я оказываюсь на пороге, открывает двери и затягивает внутрь, в прихожую, слабо освещенную дрожащей лампой в его руках. Дверь тут же запирается.
– Тебе нельзя здесь быть.
– Ты не сделаешь этого!
– Ты пришла сюда в два ночи, чтобы сказать об этом?
– Ты не погасил лампу до двух ночи. Ждал, что я приду рассказать тебе об этом?
– Не мог уснуть, – признается он, проходя в гостиную, и устраивается на диване. Лампу он оставляет на полу.
Привалившись плечом к косяку, я складываю руки на груди.
– Что мне оставалось? – спрашивает он и потирает переносицу, приподнимая очки.
– Например, рассказать мне до того, как заявляться к Доктору и Роберту.
– Чтобы ты убедила меня этого не делать?
– Да.
Я прохожу ближе, сажусь рядом с ним.
– Я уже не ребенок, Нил. Я способна пережить этот брак, если нужно. Но я не хочу, чтобы это делал ты.
– Потому что веришь в мой умерший брак?
– Потому что я верю в тебя. Ты мой лучший друг, знаешь?
Он неохотно кивает.
– А знаешь почему? Сколько бы лет ни прошло, что бы ни случилось, ты верен себе. И ей.
– И я буду верен ей. Этот брак ничего не изменит.
– Ты знаешь, что изменит.
Он снимает очки, кидает их в кресло и прячет лицо в ладонях.
– Твои воспоминания о ней, твоя любовь к ней – немногое из того, что у тебя осталось. Я уважаю это.
– Не надо! – Он убирает руки от лица. В темных глазах отражается отблеск лампы. – Не надо уважать меня, Флоренс. Мы с тобой больше не в школе.
– Ты был моим любимым учителем… – с улыбкой вспоминаю я, но она быстро сползает с лица. – Ты не понимаешь, во что ввязываешься.
– Это ты не понимаешь! Думаешь, эти вдовцы будут считаться с твоим мнением? Если бы ты только знала, что они говорят в поле, когда им кажется, что никто, включая Бога, которому они молятся, не слышит. Вы останетесь наедине, и заветы Господа забудутся. Что бы ты ни делала и как бы ни использовала свои таланты, тебя будут брать силой снова и снова, пока ты не выполнишь главного предназначения.
– Я не могу стать матерью, Нил. У меня внутриматочная спираль.
Он сводит брови к переносице. Во взгляде читаются испуг и неподдельное удивление.
– Почему?
– Когда у меня наконец появились деньги, я решила осуществить две самые главные и дорогостоящие мечты и одновременно избавиться от двух самых главных страхов. Я сделала лазерную коррекцию, чтобы больше никто не мог оставаться незамеченным, смотря с пренебрежением мне в глаза. Когда после операции зрение восстановилось, мир показался таким мерзким в четкости… А потом я поставила спираль, чтобы никогда не услышать голоса, который называет меня мамой. Я с детства знала, что мне не суждено стать матерью.
Это признание заставляет его притихнуть, задуматься, погрустнеть. В голове оно звучало менее… жалким.
– Значит, ты будешь вечной жертвой насилия. И чем больше ты будешь сопротивляться, тем сильнее оно будет. Этого ты хочешь?
– Убивать твою душу я тоже не хочу.
Он тяжело выдыхает.
– Это не убьет меня – меня убьет бездействие.
– Я никогда не хотела тебе дурного.
Он обхватывает мое лицо ладонями. Шершавые, но теплые.
– Знаю, Флоренс. – Он прижимает меня к себе и долго гладит по волосам, пока я слушаю размеренное биение его сердца. – И я не хочу тебе дурного.
В его объятиях уютно и спокойно, как было когда-то в объятиях Патрика. Что, если мы могли бы сидеть так до рассвета? Ни движений, ни разговоров – любовь, как она есть. Семья – это не только кровь.
Становится физически плохо, когда он отстраняет от себя.
– Я обещал твоему отцу позаботиться о тебе.
– Не думаю, что он имел в виду это. Но ты не отступишь, верно?
– Не отступлю. Однако, прежде чем ты уйдешь, я хочу показать кое-что. Кое-что очень важное. Брак со мной может поставить тебя в определенную опасность, если мы не будем осторожны.
– Ты не сможешь меня испугать.
– Пойдем.
Он шагает в прихожую, скручивает ковер, хватает круглую ручку в полу и тянет дверцу вверх. Она беззвучно отворяется – старые петли хорошо смазаны. В темноту ведет деревянная лестница. Он возвращается в гостиную за лампой.
– Я пойду первым. Будь аккуратнее – лестница довольно крутая.
Стылость льнет к коже. В подвале прохладно, но не сыро, не как в обычных подвалах. Он проходит вглубь и ставит лампу на стол. Все вокруг занавешено тканью, как в музее, закрытом на реставрацию.
– Что там?
– Сама посмотри.
Я стягиваю полотно – легко поддается, лужицей падая на пол: шкаф с книгами. Я дергаю следующее. Еще один. Постепенно подвал превращается в библиотеку.
– Это те книги, которые ты вынес из школы?
– И не только. Посмотри-ка сюда. – Он дотягивается до верхней полки и передает мне «Под стеклянным колпаком» Сильвии Плат. На форзаце в правом нижнем углу выведено моим детским почерком: «Эта книга принадлежит Флоренс Вёрстайл».
– Где ты ее взял?
– Когда я понял, что Доктор попытается избавить дома от книг, я пришел к Роберту и нагло воспользовался положением учителя, сказав, что школе срочно нужны книги. Он не был против.
Я с нежностью глажу пожелтевшие страницы, текст истерся, но это все еще книга, и она таит в себе мудрость и знание.
– Когда-нибудь эти книги вернутся в библиотеку, и их снова будут читать, – мечтательно говорю я.
– Их читают.
– Кто?
– Ученики моей школы.
– Ты же сказал, что… – Я замолкаю, на меня снисходит озарение. Оно едва не сбивает с ног. – Твоя школа? Здесь?
– Согласен, не лучшее место.
– И много у тебя учеников?
– Нет, но