– Кто-то может это подтвердить? – спрашиваю я.
– Никто не станет. Доктор сделал участникам этой аферы выгодные предложения, от которых они не смогли отказаться.
– Я думаю, дело не только в этом, – отмечает Пит. – Он обеспечил людей работой. После закрытия фабрики многим это было нужно.
– В том числе твоему отцу, – добавляю я.
– В том числе ему.
– А там, – вдруг спрашивает притихший Ленни, – во внешнем мире эти законы действуют?
– Не всегда, но в большинстве случаев за их нарушение следует наказание.
– Но ты делаешь так, чтобы не следовало, – продолжает Том.
– Делаю так, чтобы наказание было менее суровым.
– Зачем? – спрашивает Ленни.
– Это моя работа. Во внешнем мире, как и здесь, в Корке, нужно выполнять работу, чтобы получать деньги.
– Это звучит как тема следующего урока, – говорит Нил. – Хотя я давно не видел в Корке франклинов.
– Поверь, с тех пор они не изменились.
– Что ж, спасибо за краткий экскурс, мисс Вёрстайл. Практически великолепно.
– Практически? – хмыкаю я. – Да я прирожденный учитель.
– А теперь поговорим о том, как нарушались права в разных странах в разные периоды истории. И начнем мы с моего любимого, – его рот растягивается в недоброй улыбке, поверх Конституции приземляется «Моя борьба» Гитлера, – с фашистской Германии.
10
Доктор окидывает всех испытующим внимательным взглядом. Он похож на хищную птицу, но раньше я не знала, на какую именно. Ястребы караулят жертву, а затем стремительно и резко атакуют, хватают мощными лапами и пронзают острыми когтями. Соколы заставляют жертву взлететь, потому что знают: в небе по силе и скорости им нет равных. А он гриф. Не атакует, не догоняет, но ждет. Ждет, пока жизнь покинет тело, а затем разрывает на части. Он знает, что я умираю, и ждет, когда я сдамся.
– Приветствую всех на одном из самых важных событий недели – воскресной мессе. Прошлым вечером во время молитвы Господь говорил со мной. Спасибо Тебе, Господи. Язык мой будет проповедовать правду Твою и хвалу Твою всякий день [94]. Он видит, как хорошо мы трудились и трудимся, как честны и чисты наши помыслы. Он убережет нас от холода и голода. И дабы доказать нам это, Он ниспослал нам нового члена общины – Флоренс Вёрстайл.
Кеннел опирается руками на кафедру, сжимает ее.
– Вскоре она закончит инициацию и станет верной женой, а после и матерью. Посовещавшись с ее отцом… – он не говорил с Робертом даже в день смотрин, – мы пришли к решению, что ее мужем станет Нил Прикли. Бог верит, что это будет удачный союз. Он поистине благоволит общине. Давайте же начнем службу и поблагодарим его за это.
Кеннел еще ни разу не посмотрел на меня сегодня, хотя я не спускаю с него глаз. Он злится, что я выйду замуж, словно не знает, что я делаю это не по своему желанию. Будь моя воля, меня бы здесь не было.
Я становлюсь в очередь за гостией и вином последней и, когда Кеннел протягивает круглый кусочек хлеба, шепчу ему:
– Посмотри на меня.
Он поднимает глаза, но в них пусто, как в доме, который давно покинули хозяева. Он скармливает мне гостию – безмолвное мучение, холодный гнев – он готов запихать ее мне в глотку.
Уже вечером я возвращаюсь в церковь в надежде на объяснение, поддержку, помощь. Хоть что-нибудь. Он так нужен мне. На коленях у алтаря. Кому молиться? Патрику? Сиду? Бог, даже если он существует, забрал у меня слишком много.
– Тебя не было на религиозном собрании, – говорю я.
Его всегда что-то выдает – на этот раз тень. Он становится на колени рядом.
– У меня было занятие с Леонардом.
– В тот единственный вечер в неделе?
– Я не хотел на это смотреть.
– Не хотел?
– Не мог. Когда я сказал Йенсу, что ты готова к инициации… Ты не представляешь, что со мной было. Это мой главный страх.
– Какой?
– Что ты увидишь меня таким, каким я вижу себя.
– Мне хотелось бы увидеть.
Он обращает на меня самый холодный и острый взгляд, который я когда-либо встречала.
– Уверяю, Флоренс, ты бы не захотела.
Он опасен. Он разорвет меня в клочья. Мне стоит уйти. Мне стоит бежать. Он ждет, что я убегу. Он намерен напугать меня до смерти, отвратить от себя. Но нет! Там, где-то очень глубоко, все еще теплится жизнь, и я хочу понять, что заставляет его прятать ее от всех. От меня.
– Потому что я не готова?
– Потому что я не готов.
Это признание выбивает почву из-под ног. Он не хочет отдавать меня другому? Но разве я когда-либо принадлежала ему? Принадлежать ему. Сердце бьется чаще только при мысли, что я могла бы принадлежать кому-то настолько… недосягаемому.
Он отворачивается, я обращаю на него долгий взгляд: не изучающий – я и без того знаю каждую черточку на его прекрасном лице, но пристальный, очень внимательный. Его ресницы попадают в свет пламени свечи, и я могу сосчитать каждую. Они такие длинные. Это так нелепо! Мне двадцать пять лет, я атеистка, у меня диплом Гарвардской юридической школы и куча выигранных дел за спиной, а я преклоняю колени в церкви Святого Евстафия, затая дыхание, наблюдаю за молящимся священником тридцати трех лет, который ничего мне не обещал и не пообещает. Он не может. Он не принадлежит себе.
– Злишься? – шепчу я.
– Решение принято.
– Да. Спасибо.
– За что?
– Это ведь ты уговорил Доктора выдать меня за Прикли.
– Напротив, я просил этого не делать. Йенс впервые меня не послушал. Моя кандидатура была иной.
– Какой же?
– Питер Арго.
– Что?
Он поворачивает голову.
– Так это ты надоумил его устроить этот спектакль?
– Он хотел этого сам. Я лишь подтвердил, что это отличная идея.
– Да он в жизни не пришел бы к тебе за советом.
– Он и не приходил.
– Что?
– У меня в кабинете сломалось кресло…
– Кресло?
– Да, такой предмет мебели, на котором сидят.
– Сломалось?
– Возможно, я ему немного помог. Мне тридцать три – память ни к богу, ни к дьяволу. Я позвал Питера починить – у него золотые руки. Тебе это известно. И вот слово за слово…
– Слово за слово, значит?
– Я есмь, что я есмь, Флоренс.
– Как ты мог?
– Пораскинь мозгами. Тебе же есть чем раскинуть.
– Ты сделал это за моей спиной, даже не посоветовавшись.
– Я уважаю твою чуткость, Флоренс. Клянусь, это так. Но она погубит тебя, а я, если ты не заметила, пытаюсь сохранить тебе жизнь – подвиг похлеще крестного пути, должен сказать. Отбросив эмоции, ты поймешь, что