– Я никогда не отпущу тебя. Никогда не позволю тебе остаться одному.
– Ты с самого начала знала, что это неправильно. Тебе нельзя возвращаться сюда.
– В Корк или ФлоренСид?
Он отступает, оглядывая манеж грустными выцветшими глазами.
– Я был счастлив здесь, пока ты была счастлива там. Но в последнее время в цирке не было представлений. Никто не приходит. Ты убиваешь себя, Флоренс Вёрстайл.
– Я начала это задолго до возвращения в Корк.
– И я не хочу на это смотреть.
– Я думала, что так смогу увидеть тебя. Если бы ты только пришел, если бы сказал…
– Я здесь, – он указывает на мое сердце, – и тут, – дотрагивается до виска. – Тебе не нужно видеть меня, чтобы знать это. И если ты хочешь, чтобы я был счастлив, отпусти меня – верни свою жизнь.
Из уголка глаза течет слеза. Лишь одна, но я корю себя даже за нее. Я не вправе плакать. Не перед ним.
– Ты бы мог… иногда приходить ко мне… хотя бы… хотя бы во снах, Сид. Я…
– Прошло семь лет, Флоренс. Это ненормально – скорбеть так долго.
– Ты не можешь залезать ко мне в голову.
– Я и есть твоя голова.
Прожекторы гаснут, и он испаряется, как дымка. Навсегда?
Я снова падаю в темноту, лечу, как Алиса в кроличью нору, в глубине души мечтая, что внизу ожидают бесконечная пропасть или стальные копья – вечный покой. Необъятный простор. Небытие.
Тишина и темнота прерываются слабым ударом по щеке. Еще одним. Сначала они неуловимые, осторожные, но со временем усилививаются. Открываю глаза. Кеннел развязывает мои запястья, откидывает веревку в угол комнаты и протягивает стакан воды.
– Верни меня. Верни. Прошу.
Он молча заставляет взять стакан. Когда я допиваю, принимается изучать мою спину. Жар возвращается. Кеннел мельтешит по комнате в поисках чего-то, оставляя меня сидеть у кровати на полу, где я обмякаю и едва не впадаю в беспамятство. Когда он прижимает к спине что-то холодное и влажное, я вздрагиваю.
– Знаю. Но я пытаюсь помочь.
– Что это, черт возьми?
– Вода. Просто вода.
Сжимаю одеяло, чтобы не закричать. По ощущениям со спины будто содрали кожу, но я не решаюсь спросить, как все обстоит на самом деле.
– У ремня есть преимущества. Если бить правильно, им довольно трудно повредить кожу, зато можно причинить такую боль, от которой все будет пылать.
Проходит целая вечность, пока он смачивает мою спину. Я расслабляюсь. Острая боль слегка отпускает и становится пульсирующей. Кеннел приносит чистую рубашку и помогает надеть ее.
– Сделай это. Сделай это снова.
– Нет.
– Пожалуйста.
– Я не должен был соглашаться, а ты должна была остановить меня. Должна была сказать «стоп», прежде чем я избил тебя до потери сознания. Ты меня слушаешь? Ты себя слушаешь?
– Прошу. Я должна увидеть его.
Он застывает у окна, смотря в ночную даль. Он нереален, как ангел, как демон, как мифическое существо, и он может дать то, что мне нужно.
– О ком речь? О Патрике? – Затихает в презрительном безмолвии. – Или о Сиде Арго?
Наши глаза встречаются. Я приношу ему вред. Клинок вошел на всю длину. Оставлю – он умрет медленно, вытащу – тут же истечет кровью.
– Как ты… – начинаю я, потрясенная до дрожи, но понимаю, что это глупый вопрос. Все как на ладони. – Я не хотела, чтобы ты знал.
Сид, мои воспоминания о нем должны быть только моими, хотя бы после его смерти я имею на это право.
– Я знал с самого начала. Ждал, когда ты откроешься. Но, видимо, я не вхожу в твой список доверенных лиц.
– В этом списке нет даже меня.
Его взгляд становится суровым, укоризненным. Бессильная ярость.
– Он погиб во время стрельбы в школе?
– Да.
– И ты любила его?
– Я люблю его.
– Почему не сказала?
– А должна была?
– Да. – Он садится на край кровати. – Расскажи о нем.
– Что ты хочешь знать?
– Почему в тот день тебя не было в школе?
– Прогуливала.
Он не верит мне.
– У вас были общие планы?
– Да. Он собирался в Бостонский, а я – в Гарвард.
– И ты бы вышла за него?
– Да.
– И словила бы ту пулю за него?
– Да.
– Почему ты любила его?
– Он был хорошим человеком. Лучше всех, кого я знала.
– Он закрыл кого-то собой от пули. И этим кем-то была не ты.
– Да.
– И ты принимаешь его выбор?
– Принимаю.
– Не злишься, что он оставил тебя?
– Нет.
– Принимаешь его выбор быть хорошим человеком, а мой – нет.
– Сид не умел и не мог быть плохим, поэтому был хорошим, а ты умеешь быть плохим, но подавляешь эту часть себя. Это разные вещи.
– Черно-белая мораль.
Он в чем-то прав. Он во всем прав. Сид, я могу позволить тебе больше, чем себе, больше, чем кому-либо. И я должна защищать тебя.
– Ты не любишь его, – отрезает он.
– Люблю!
– Ты его почитаешь. Почитаешь прошлое как святыню. Бережешь как алтарь, которым никогда не воспользуешься.
– Это одно и то же.
– Нет. – Он подается ближе. – Я почитаю Бога, но никогда не встречу его – не в этом мире, не приближусь к его святости, потому что он не человек. Сид больше не человек. Тебе пора отпустить его.
– Ты так легко решаешь за других. Поразительно.
Он тяжело выдыхает, сжимая одеяло, и встает с кровати.
– Не надо было лгать, Флоренс.
– Я не лгала, просто не все сказала.
– Я думал, ты хочешь боли… Но нет, ты гоняешься за призраками через боль. В этом я тебе не помощник.
– Но ты помог и не представляешь, как я благодарна тебе за это.
– Мне не нужна благодарность.
– Что же тебе нужно?
– Ты не можешь мне этого дать… не захочешь. – Он опирается на спинку кресла. – Ты видела его?
– Да.
– Ты же понимаешь, что это не он?
Я давно знаю ответ, но не хочу произносить вслух. Спасительный самообман. Он треснет, и после этого будет уничтожена единственная часть моей души, которая осталась несломленной.
– Я ненавижу себя за то, что сделал это. И тебя за то, что ты заставила меня это сделать.
– И пусть.
– Ты не понимаешь, да? Я приехал сюда, чтобы искупить грехи, и посвятил себя Богу, чтобы стать лучше. И я не хочу себя ненавидеть. Я не хочу тебя ненавидеть! Я хочу помочь тебе.
– И помогаешь.
– Я не стану тем, кем должен, если буду тем, кто тебе нужен. Что ж, надеюсь, это того стоило.
Я встаю с пола, не поморщившись, не хочу давать ему лишний повод злиться