– Я попаду в ад, Флоренс.
– Не переживайте, преподобный. Мы будем там вместе.
21
Покидаю постель, пока он спит. Едва прикрытый одеялом, он выглядит как бог. Но не тот, в которого он верит. Его кожа отличается от кожи любого мужчины в Корке: слишком белая и нежная. В полумраке он светлее и тверже, точно сделан из мрамора. «Давид» Микеланджело. И тень, как праща [96], на плече. Чтобы убить меня? Может, поэтому он и верит в Бога? Такое совершенство не могло возникнуть само по себе.
Двигаюсь на цыпочках. Собираю одежду с пола и натягиваю на себя. Дрожащие колени. Разжижение мозгов. Трепет и страх. Восторг и ужас ненасытности. Все. Теперь он мой? Как поселиться у него под кожей? Украсть что-нибудь. Что-нибудь, что будет напоминать о нем. Об этой ночи. В комоде нахожу хлопковый платок. На нем вышита Дева Мария с младенцем на руках и слова: «От Мэри Вёрстайл преподобному Кеннелу». Он нравится Молли. Могу ли я забрать этот подарок? Не думаю.
Ради этого мужчины я предала то, во что верила столько лет. Впервые почувствовала что-то, ощутила, что имею на это право и что таким образом я не предам Сида. Знает ли он, как долго я боролась с собой, чтобы позволить случиться сегодняшней ночи? Как долго я убеждала себя, что поступаю правильно? Понимает ли он, что я отказалась от всего, что было мне дорого, ради того, чтобы быть с ним? Пусть даже одну ночь.
Когда мы с Молли сбежим отсюда, ему нужно будет воспоминание о ней. Обо мне. Рядом с иконами крестик на шнурке. Никогда не видела, чтобы он носил его. Снимаю крест и нанизываю на свой шнурок, а ему оставляю кольцо с демантоидом. Надеюсь, он будет помнить обо мне. Об этой ночи.
Я буду.
22
Я работаю в швейном зале. Обычно мне претит монотонность звуков и стежков, но сегодня она успокаивает, вводит в приятный сон наяву. Стальные глаза, пылающие в серебристом свете луны, руки и губы, блуждающие по моему телу – каждому уголку, – учащенное дыхание и мое имя, слетающее с его уст. Мои щеки вспыхивают, когда я вспоминаю о той ночи. Нашей ночи. Эта одержимость – я не сплю, не ем, вечно думаю о нем – убивает меня, но в то же время поддерживает во мне жизнь.
– Я хочу с тобой поговорить! – Миссис Тэрн появляется в проходе, от нее веет уличным холодом.
Я оборачиваюсь и замечаю, что в зале никого не осталось, а я сделала лишний ряд стежков.
– Что вам угодно, миссис Тэрн?
Я поднимаю лапку и откладываю ткань. Тэрн садится и выдерживает непозволительно долгую паузу, глядя на меня.
– Мэри, – говорит она наконец. – На прошлой неделе она без разрешения попыталась выйти из класса, и, когда я сделала ей замечание, она сказала, что у нее уже начались месячные, и раз она женщина, то ей можно покидать класс без спроса.
Я прикусываю щеку, чтобы не выдать себя улыбкой.
– А сегодня во время перерыва она рассказывала девочкам, откуда берутся дети.
– Интересно послушать, учитывая, что она знает об этом не больше, чем о жизни на Марсе.
– Тебе это кажется смешным?
– Нет, миссис Тэрн. Но это дети, и они хотят знать, откуда возникли, так же как и все мы дети Божии и нам хочется понять, как возникли мы.
– Это написано в Библии.
– Но мы не перестаем задаваться вопросами.
– У меня в классе не только подростки, но и маленькие дети, и я не хочу, чтобы Мэри рассказывала им такие вещи.
– Да, потому что о таком им должны рассказывать вы. Разве нет?
– Может быть, в твоем мире, погрязшем в пороке и разврате. Но такое поведение не подобает благочестивым женщинам и девушкам, тем более в стенах школы.
– Чего вы хотите?
– Чтобы Мэри перестала говорить об этом. Знаю, она волнуется и переживает. В моем доме тоже когда-то жила девочка-подросток. Но до ее обряда слияния еще как минимум три года – ей не стоит думать об этом.
Мне отчаянно хочется накричать на нее, поспорить, но до нее не достучаться. Не мне, не так.
– Хорошо, миссис Тэрн. Я с ней поговорю.
Она идет к выходу.
– Но не будьте к ней предвзяты из-за меня.
Мой голос заставляет ее остановиться в проходе и повернуться. Лицо все такое же напряженное – прошито морщинами, – но в нем больше нет ненависти и злобы.
– Эта девочка святая. Всегда была. Но сейчас с ней творится что-то неладное, Флоренс. И если она дорога тебе, ты выяснишь что.
После этого разговора неспокойно и тревожно. В доме с фиолетовой крышей непривычно тихо, обычно Молли гремит на кухне или шьет и поет в гостиной. Тишина гнетет. Я поднимаюсь на второй этаж и стучу в ее дверь. Жду, пока она позволит войти.
На прикроватном столике лежит Библия, а на ее коленях – неподвижный Август. Этот кот и прежде не отличался активностью – разве что когда шипел на меня, но теперь выглядит как кусок мертвой шерсти.
– С ним что-то не так, – говорит мне Молли, аккуратно поглаживая его голову, словно младенческую.
Я присаживаюсь на край кровати.
– Может, это зима на него так действует? – интересуется она.
– Либо он просто очень-очень старый кот.
Она кидает на меня неодобрительный взгляд. Тот, кто оскорбляет это безухое существо, имеет дело с ней. И дела эти не самые приятные.
– Как школа?
– Все хорошо. – Она прикусывает щеку. Я знаю, что это значит: ничего хорошего. Я что-то упустила. Снова!
– Тебя обижают?
– Что? Нет. Девочки милые.
– Тогда что?
– Я же говорю, все в порядке.
– Миссис Тэрн кое-что рассказала мне…
Ее глаза влажнеют, а губы начинают трястись. Я подсаживаюсь ближе и беру ее за руку.
– Я не буду тебя ругать. Я никогда и ни за что не буду тебя ругать. Мне лишь хочется понять.
– Ты говорила, я не должна это скрывать.
– Не должна. С тобой все в порядке.
– Другие девочки тоже должны знать.
Я провожу по ее щеке, такой розовой, такой мягкой. Она совсем дитя.
– Это не твоя забота.
– Не у всех из них есть мамы, чтобы рассказать. А даже если есть… они не рассказывают.
– Да, я знаю. – Я накрываю ее ладонь, которая лежит на едва дышащем Августе. – Когда-нибудь ты будешь вольна говорить все, что хочешь, о чем хочешь, и люди будут слушать. Но сейчас я хочу, чтобы ты кое-что пообещала.
– Что?
– Береги себя. А я справлюсь со всем остальным.
Я остаюсь