Кеннел стоит в тишине пустого зала, смотря то ли на распятого Нила, то ли на меня. Когда он скрывается за дверью, я даю волю слезам. Нет, не слезам. Не только им. Я вою, как дикое животное.
– Что мне делать, Нил? Что мне делать?
Время останавливается. Время течет слишком быстро. Время…
Лицо Нила меняется: круглеет, светлеет, и на нем появляются веснушки. Оно становится лицом Сида Арго. Этот город распял и его. Забрал у меня…
– Прости, прости за все. Я не хотела… Я никогда не хотела тебе дурного.
От слез начинается мигрень, я ничего не вижу. Боль такая сильная, что хочется кричать, но я не имею на это права. Я пытаюсь… нет, я не пытаюсь. Капитуляция – единственный выход. Я могу только надеяться, что его грудь будет вздыматься, когда крест опустят на землю.
– Теперь он чист, – говорит Йенс спустя мучительную вечность, тенью нависая надо мной в рассветном мареве.
Я привстаю, поднимаю взгляд – взгляд, способный прожечь дыру, проткнуть насквозь. В негреющих, но ярких лучах солнца кажется, что его голова окружена нимбом. Но нет! Он не ангел и не дьявол. Сгусток ярости, что поглотит меня.
– Что ты такое?
– Мессия Господня.
Он достает из кармана ключ и отстегивает мою лодыжку.
Крест опускают.
Что сказать? Что сделать? Я проиграла. Мы проиграли, и Нил жестоко поплатился за это. Я боюсь касаться его, чтобы не сделать хуже. Боли слишком много – я не могу вздохнуть. Доктор покидает зал – знает, что победил, оставляя меня расхлебывать все, что сотворил, оставляя меня лужей, пеплом на полу наедине с измученным окровавленным телом.
Если бы Господь существовал, он не позволил бы этому случиться. Если он существует и позволяет это, я никогда не стану служить этому существу.
Я свободна, могу идти, но не хочу – я останусь с ним. В Индии вдова восходила на подготовленный погребальный костер подле тела мужа. Ее сжигали заживо, чтобы позволить их душам соединиться в другом мире. Такой же обряд существовал и в Северной Скандинавии. Некоторые женщины уходили добровольно, других принуждали. Если бы я могла, я бы ушла за ним… с ним. С Нилом. С Сидом. Без страха и сожаления. Если бы не Молли, я бы ушла…
Все в тумане, неподвижно, зыбко. Я на краю обрыва, и у меня перехватывает дыхание. Я беру кувшин – в нем совсем немного воды. Я испытываю мучительную жажду – стенки горла ощущаются как листы наждачки, – но умываю его лицо. Тщетно пытаюсь привести в сознание. Если у него и есть пульс, я не могу его прощупать – мои конечности онемели. Моя душа онемела. В висках пульсирует. Я слышу, как бьется сердце в горле, но не слышу мыслей.
– Прошу, Нил, прошу…
Я стягиваю с себя свитер, в зале очень холодно, но я должна прикрыть его наготу, должна избавить от этого ужасного унижения. Ему все равно, но мне нет. Я буду бороться за него: его душу и тело. Кроме меня, никто этого не сделает.
Я не решаюсь снять венок – терновые шипы забрались глубоко под кожу. Глажу Нила по щекам. Когда-то у него было прекрасное мужественное лицо. В этом мужчине был стальной стержень, несгибаемая воля, неукротимая отвага. И они все еще там. Его не сломить. Нет, таким, как Доктор, никогда не сломить Нила. Они уничтожили сосуд. Лишь сосуд.
– Что мне делать? Что мне сделать?..
Кажется, его ресницы дрогнули. Я замираю в страхе спугнуть жизнь. Он открывает глаза, залитые кровью. Губы подрагивают. Он шепчет что-то, и я склоняюсь ко рту в попытке расслышать – нежно, осторожно. Слабая искра жизни. Не затушить бы.
– На обороте…
– Что? Я не понимаю. Тебе нельзя говорить. Молчи. Прошу. Нил, прошу… Я позову на помощь…
Его глаза закрываются.
Крест разбивает меня вдребезги.
Все заливает кровью. Его кровью.
Часть 4. Депрессия
Противоположности притягиваются. Это неправда.
Притягиваются схожести – тоже неправда.
Любовь, как и все остальное, требует золотой середины.
«Нужно иметь что-то общее, чтобы понимать друг друга,
и чем-то отличаться, чтобы любить друг друга».
Не помню, кому принадлежит эта фраза
(не ставь мне за это двойку, Нил. Я не шучу!),
но она мне понравилась, и я ее запомнила.
Любовь – величайшее счастье и большое бремя.
Однажды Сид сказал, что счастья не бывает без боли.
Он был прав. Любовь – это боль.
Все сторонятся боли, как огня. Но если это любовь,
то будет больно. Все, что важно в жизни, есть боль.
Появление на свет – боль, взросление – боль,
развитие – боль, первый секс – боль.
В смерти нет боли, только в жизни.
Но также любовь – это покой.
И если двое находят золотую середину
между болью и покоем, это и есть истинная любовь.
1
Я не чувствую боли. Я не чувствую страха. Ничего не чувствую. Ничего не говорю. А возможно, я чувствую так много, что утопаю в себе, в бесконечном болоте застывающего цемента. Нет слова ни в одном языке мира, чтобы выразить ту боль и отчаяние, которые я пережила там, ползая на коленях у подножия креста, вымаливая спасения (у кого?) для любимого друга и дорогого мужа.
– Мы похороним его на кладбище со всеми сопутствующими ритуалами, – говорит Кеннел. Его руки, его идеальные руки пианиста сжимают Библию. Я хочу разорвать ее в клочья. Я хочу разорвать его в клочья. Но у меня нет сил. Сид, у меня ничего нет! – Йенс считает, что это будет хорошим завершением для праведника, которым он стал.
Мысленно я выбегаю на улицу и кричу. Кричу так долго, что срываю голос.
– Флоренс – вдова и должна вернуться в отцовский дом, пока не будет готова снова стать женой.
Неужели я боготворила этого человека?
Молли – единственная живая душа, с которой я могу говорить. Она единственная, ради кого я дышу. На время моя маленькая Молли вынуждена стать старшей, и у нее это получается куда лучше, чем у меня: кормить, мыть, укладывать спать теперь ее забота.
– Я старшая. Как бы я хотела быть лучше в этом. – Я сжимаю ее тоненькое запястье.
– И будешь. Когда поешь, – каждый раз терпеливо отвечает она.