– Значит, ты умеешь быть хорошим мальчиком?
Он мурчит, выгибается под моей рукой, и я невольно улыбаюсь. Ненавижу этого кота. И люблю.
– И что это на него нашло?
Я поднимаю голову. Джейн выключает кран и вытирает руки о передник. Она такая красивая, такая молодая, такая здоровая – волосы цвета воронова крыла блестят в лучах солнца, ни одного седого волоска. Я подбегаю к ней и прижимаю к себе со всей силы, на которую способна. Она пахнет ванилью и корицей.
– Я так люблю тебя. Так люблю.
– И я тебя, Флоренс.
– Я не смогла. Не смогла спасти ее.
Она легонько отстраняет меня от себя.
– Ты спасла ее. Ты спасешь ее. – Она проводит по моей щеке, заправляет выбившуюся прядь за ухо. – Ты моя, и я знаю тебя. Вёрстайлы так просто не сдаются.
– Никогда.
Вдруг Август тревожно мяукает и вылетает из дома. Да этот кот выцарапает глаза даже Молли, если она попытается вытащить его на улицу.
– Вернешь его?
Я выбираюсь на крыльцо – Августа и след простыл, а вместо соседних домов передо мной открывается аллея из дубов и вязов, прекрасная в зелени. В солнечных лучах небо и деревья выглядят восхитительными, божественными, святыми. Листва шелестит, приветствуя меня. Молочные облака замедляют бег. Я иду по тропинке и захожу в церковь через черный ход. Дверные петли скрипят. Издали – где-то на грани слышимости – доносится дивный голос женщины, она словно на другом конце мира и в то же время у меня в голове.
Он великолепен. Как ангел, как Бог. Его создали для того, чтобы им любоваться, даже морщины на его лице похожи на произведение искусства – тонкие лучики вокруг глаз, но, когда я подхожу ближе, не замечаю ни одной морщинки. Он молод, одет в белое и светится изнутри, лучится благодатью в этом темном коридоре, стены которого увешаны картинами по библейским сюжетам. Он стоит у своей любимой – «Христос в Гефсиманском саду» Куинджи.
– Именно там, в Гефсиманском саду – любимом месте уединения и отдохновения, Иисус молился об отвращении от него чаши страданий, – говорит он и переводит взгляд с картины на меня. – В словах Гефсиманской молитвы содержится подтверждение того, что Христос имел божественную и человеческую волю.
– Как и ты.
– О нет, Флоренс. Я всего лишь человек. И далеко не такой хороший, как мне хотелось бы.
– Ты никогда не называл меня дочерью.
– Называл. Просто не вслух.
Я беру его за руку, и он отвечает: соединяет мои пальцы со своими. Его ладонь теплая и мягкая. Он мог бы сжать сильнее, но боится меня сломать.
– Ты должен знать. Я считала тебя отцом. Нет… Я считала тебя папой. Твоя смерть принесла мне нестерпимую боль.
– Я знаю, Флоренс. Я знаю.
– Ты счастлив… там?
Его рот расплывается в улыбке.
– Да, Флоренс. И ты тоже будешь счастлива. Я молюсь за тебя.
Вдалеке, где-то между скамьями раздается мяуканье, жалобное и настойчивое.
– Я должна вернуть его… – Но я не двигаюсь с места.
– Иди.
– Я не хочу тебя оставлять.
– И не оставишь. Я всегда с тобой. Был и буду.
Я пересекаю коридор. Оборачиваюсь – папы уже нет. Ищу Августа между рядами, но этот кот не на шутку испытывает мое терпение. Убью его, если найду. И убью, если не найду.
Я хватаюсь за ручку и толкаю тяжелую дверь.
По лицу проносится ветерок. Двор старшей школы Корка. Сид Арго. Его силуэт виднеется вдали, но он ускользает. Я врываюсь в школу, стремлюсь к нему. Здесь тихо и пусто – непривычно тихо, а потом раздается выстрел. Я вздрагиваю.
– Он сейчас в кабинете химии, – говорит Нил.
Он выглядит так же, как и много лет назад: очки в черной роговой оправе, вельветовая рубашка и ремень с большой пряжкой, из-за чего он слегка походит на ковбоя.
– Мне так жаль, Нил…
– Не нужно, Флоренс. Я знал, на что шел.
– В таком случае ты чертов псих.
– Пожалуй.
– Ты самый… ты мой самый любимый учитель.
– Это уже клише, Вёрстайл. – Уголок его рта поднимается. – Придумай что-нибудь новое.
– Ты мой самый любимый муж.
Он делано морщится.
– Я твой единственный муж.
– Кто знает?
Он улыбается. Я так давно не видела улыбки на его лице.
Раздается какой-то грохот. Я оборачиваюсь на звук.
– Что это, Нил?
Но его нет рядом. Я одна. Снова.
В библиотеке пусто: книжные страницы, карандаши, пеналы, рюкзаки и стулья – все разбросано по залу. Тревожный кавардак. Место преступления. Часы остановили ход.
Он сидит за столом с пистолетом своего отца. Glock 26, который забрал десяток жизней и изменил безвозвратно еще тысячи. Я огибаю стол, опираюсь на него, всматриваясь в демонические глаза без зрачков. В воздухе витает металлический запах. Запах крови.
– Застрелишь?
– Какое там. – Он поднимает пистолет и нажимает на курок. Один раз, второй, третий, но ничего не происходит. – Я чертов призрак. Присядешь?
Я сажусь напротив, на то самое место, где когда-то сидел Сид Арго.
– Что с твоей рукой?
– Не с рукой. С пальцем.
– И что с ним?
– Нас разлучили.
– Скучаешь?
– Да, безымянный на левой – он был моим любимчиком.
– Так и знал, что ты ввяжешься в неприятности, Вёрстайл.
– Как и ты.
– Это не неприятности. Я вершу суд. Вершил.
– Ты не имел на это права.
– У меня было это. – Он трясет пистолетом. – С ним я имел право на все.
– Убил бы меня, окажись я здесь в тот день?
– Нет.
– Нет?
– Ты же знаешь, что этот мир не крутится вокруг тебя?
– Да, он крутился вокруг Сида Арго. Мой мир. И ты отнял его у меня.
– Он не был целью.
– Кто же был?
Он тычет дулом в грудь.
– Так и пустил бы пулю в висок.
– Тебе не понять, Вёрстайл. Твоей высоконравственной бунтарской душе. Что ты знаешь о городе? Как быстро голова пошла кругом? Месяц? Два? Я прожил здесь восемнадцать лет, ни дня не живя так, как я того заслуживаю. Этот город – мерзкое, грязное и жестокое место. Я сделал ему одолжение, избавив от мусора.
– Ты убил его, Брэндон! Самого искреннего, доброго и открытого человека в мире. Ты убил его!
– У тебя помутился разум, Вёрстайл. Я уже сказал…
– Он не был целью. Но Синтия тоже не заслужила смерти.
– Да, ее заслужил только я.
– Этого я не говорила. Ты мне нравился, Брэндон. Какая-то твоя