– У тебя по-любому лучше, – говорю я с улыбкой.
Она пожимает плечами.
– Пойду покажу маме. – Она разворачивается и, не отрывая взгляда от работы, идет к выходу. – Но если ей не понравится, я вернусь, и ты мне все перерисуешь, – по-детски мило угрожает она тебе.
Ты киваешь, и она скрывается за дверью.
– Она прелесть.
– Но почему же ты ей врешь?
Ты делаешь вид, что не понимаешь, о чем это я.
– Дождевые тучи никто не любит бла-бла… В дожде нет ничего плохого.
– Можно промокнуть и заболеть, – парируешь ты.
– Да, а еще можно нечаянно подавиться завтраком и задохнуться.
– Ей шесть. Ее мир должен быть сказкой, и я не вправе это рушить.
– Как благородно.
– Кроме нее, мне никто не важен.
Я молча негодую.
– Все врут детям. Говорят, что их принесли в капусте, что есть Санта-Клаус и Зубная Фея. Так что теперь? Это ложь во спасение, если хочешь.
– Не хочу, спасибо. Как же до тебя не дойдет? Я злюсь не от того, что ты врешь ей, а от того, что ты ведешь себя со мной так же, как с ней, будто мне шесть. Но, если ты не заметила, я несколько старше. И если уж на то пошло: ты впустила меня в свой мир и постоянно провоцируешь на подобные разговоры, тогда, будь добра, посвяти в свои тайны.
– Ты все время забываешься. – Ты встаешь с пола. – Я впустила тебя лишь на время.
Я тоже встаю, потому что иначе кажусь себе слишком мелким, чтобы бороться.
– Ты не просто та, с кем я делаю это дурацкое задание. Боже! Ты кажешься такой умной, но не понимаешь очевидных вещей. Ты… меня интересуешь. Еще с того момента, как я увидел тебя в церкви.
– Не смей! – Ты пытаешься закрыть уши руками.
– У меня никогда не было никого, с кем я мог бы вот так поговорить, с кем не нужно было бы притворяться. Мы постоянно спорим. Но за эти выходные я кое-что понял: как бы плохо нам ни было вместе – порознь нам в тысячу раз хуже.
– Почему ты не можешь просто игнорировать меня?
– Ты мне интересна. Думаешь, в округе слишком много интересных людей? Как бы не так! Все пустые. А ты, что бы ты там о себе ни думала и ни говорила, ты, – я выдыхаюсь, – вулкан мыслей, эмоций, чувств, информации, который… вот-вот взорвется.
– Тогда беги, пока не поздно. – В твоих глазах стоят слезы. От этого у меня внутри все переворачивается.
– Я не желаю прятаться от чумы. Я хочу ее остановить.
– Мой организм уже полностью ею пропитан. Такова моя защитная реакция на это общество. Не чувствовать проще.
– Не чувствовать невозможно, только если ты не робот, а видя, как ты смотришь на Молли, я знаю, что это не так.
– Люди жестоки. Я пытаюсь уберечь ее… и себя. Люди – монстры, единственные монстры на этой планете, единственные существа, которые могут причинять вред ради удовольствия, единственные, кто убивает себе подобных ради выгоды. Я жалею, что принадлежу к такому виду, как человек.
– Тогда представь, что ты не человек, и мы пойдем дальше, если тебе так будет проще.
Ты тяжело вздыхаешь.
– Ты ведь не отвяжешься?
– Нет.
Ты опускаешь взгляд. И тут в комнату снова вбегает радостная раскрасневшаяся Молли.
– Фло! Фло! Папа пришел. Ему понравился мой рисунок. Идем познакомим Сида с ним.
– Он уже уходит, детка, – говоришь ты ей.
– Да, Сид уже уходит, – отзываюсь я эхом.
Молли это не нравится, но расстроиться она не успевает, так как Джейн зовет ее снизу. Она тут же убегает.
– Пока, Сид! – кричит она, уносясь.
– Давай на сегодня закончим, – говоришь ты, начиная складываться. – И чтоб ты знал, я не хочу делать тебе больно, но иногда не получается так, как хочется… Ну, ты и сам знаешь.
Октябрь
Сид Арго
В начале октября в школе начинают поговаривать о предстоящей театральной постановке. Подобные вещи в Корке проводятся каждый год. Например, в прошлый раз ставили «Отелло» (честно говоря, вообще не припомню постановок не по Шекспиру). Представляют спектакль перед Днем благодарения [12], в четвертую среду ноября (в этом году двадцать третьего ноября). Готовиться начинают обычно за полтора месяца, поэтому прослушивания проходят в начале октября и длятся несколько дней. Я на них, конечно же, никогда не ходил и в этом году тоже не собираюсь. А все потому, что жутко боюсь сцены. Перспектива нахождения перед сотнями людей, включая родителей, преподавателей и учеников, совсем не привлекает. Но со временем всеобщее помешательство все же охватывает и меня. Тебя же это, похоже, совсем не интересует.
Я больше не пытаюсь допрашивать тебя, понимаю, что ты не готова открыться. В последнее время мы общаемся реже, по большей части из-за того, что ты меня избегаешь. Но я знаю, что рано или поздно ты вернешься, хотя бы из-за проекта по литературе.
После уроков я иду на спортивную площадку, где ребята играют в баскетбол. Я помощник тренера, а попросту говоря, мальчик на побегушках. Не то чтобы мне слишком нравится эта работа, но она дает возможность присутствовать на городских чемпионатах бесплатно и играть в баскетбол, пока никто не видит, к тому же это запишут в мою школьную активность, а это важно при поступлении в колледж.
Я устраиваюсь на ступенчатых сиденьях возле тренера, который наблюдает за играющими, время от времени вскакивая и крича на них. Начинаю писать черновой вариант сочинения по «Гамлету». Иногда поглядываю на ребят из команды. Мне нравится смотреть, как они бегают по площадке, передавая друг другу мяч и закидывая его в корзину. Просто потому, что кажется, будто я бегаю вместе с ними. И только по дороге домой я понимаю, что это невозможно. Причина тому – больное сердце, с которым, как говорили врачи, я не доживу и до пятнадцати, но вот мне семнадцать, и я все еще тут.
Баскетбольная команда в школе существует сравнительно недолго, около десяти лет. И вот уже на протяжении четырех лет капитан, разыгрывающий защитник и лучший игрок команды, гордо именуемой «Соколы», – мой старый «друг» Кевин Рэм, получивший негласное звание местного Коби Брайанта [13].
Также в составе «Соколов» на позиции атакующего защитника играет и Брэндон Реднер, который из кожи вон лезет, чтобы стать лучшим. На баскетбольной площадке они с Рэмом постоянные соперники, из-за чего команда проиграла несколько игр. Брэндон ни в какую не хочет давать Кевину возможность забить победный мяч. Тренер пытается исправить ситуацию, но