Несмотря на тревогу по поводу предстоящего бюро, Мура улыбнулась, представив себе жизнь лет через пять-десять. Веселые люди, красивые краснощекие дети, радость кругом. Сколько ни пройдешь по Невскому, например, проспекту, ни на одном лице не увидишь отчаяния и тревоги. Все знают, что дети их будут сыты, выучены и при необходимости вылечены, а раз так, то и жизнь прекрасна. Молодым – влюбляться, жениться и рожать, а старым просто радоваться каждому дню.
Так и будет, это точно. За это она воевала, хорошо ли, плохо ли, а готова была погибнуть. За это всю жизнь боролся отец, и за это мать надрывалась на тяжелой работе. Такой путь пройден, столько сделано, столько крови пролито, что теперь нельзя, невозможно свернуть от этого счастья куда-то вбок.
И если ради этого надо вынести незаслуженный нагоняй, что ж. Она вынесет. И разоружится перед партией. Все сделает.
Так мелкая житейская тревога сменилась у Муры душевным подъемом, и на бюро она отправилась почти в хорошем настроении. Лишь оказавшись в приемной с тяжелыми бархатными шторами и строгой секретаршей, восседающей за столом из карельской березы, Мура спохватилась, что не сказала дома, куда идет, и это, пожалуй, большая ошибка. Ее ведь могут арестовать прямо на бюро, и муж с дочерью долго не поймут, куда она пропала.
Когда Мура, подойдя к столу, назвала секретарше свою фамилию, та нахмурилась и указала ей на ряд стульев у стены. Там уже сидело несколько человек. Один, с красивым, классической лепки лицом, сидел нога на ногу и читал журнал. По хорошо пошитому костюму и свободной позе его можно было бы принять за иностранца. Еще один, с широкими лацканами полосатого пиджака и усами, сгорбился на стуле, прижимал к груди, как щит, портфель с замочком. Был еще военный моряк, почему-то похожий на пирата, и полная женщина, по виду учительница. Мура села на крайний стул.
Воцарилось молчание. Через несколько минут в приемную вошли члены бюро. Что-то оживленно обсуждая между собой, они, не обращая ни малейшего внимания на компанию в приемной, вошли к секретарю райкома. Дверь за ними закрылась, и снова стало тихо.
Мура попыталась поймать хоть чей-нибудь взгляд, но все смотрели куда угодно, только не друг на друга.
Первой секретарша вызвала полную даму. Та решительно промаршировала в кабинет и плотно закрыла за собой дверь. Прислушиваться было бесполезно.
Моряк встал, прошелся по красной ковровой дорожке, пересекающей приемную, хотел подойти к окну, но секретарша кашлянула так громко и убедительно, что он покорно сел на место.
«Как на скамье подсудимых, – поморщилась Мура, – будто мы не такие же коммунисты, как и те, за дверью, а какие-то жалкие воришки. Или попрошайки в крайнем случае».
Она понимала, как это глупо, но с каждой секундой волновалась все больше и больше, будто за этой дверью сейчас должно было решиться, жить ей или умереть. Кажется, не одну ее охватило это чувство. С морячка слетело все его пиратское очарование, усатый так стискивал ручку портфеля, что на его красных натруженных руках ясно проступили белые костяшки. Даже вальяжный псевдоиностранец вроде бы сидел так же расслабленно и спокойно, но Мура не заметила, чтобы он хоть раз перевернул страницу своего журнала.
Внезапно, и, вероятно, не слишком кстати всплыло в памяти заученное на рабфаке стихотворение Некрасова «Размышления у парадного подъезда».
Вот парадный подъезд.
По торжественным дням,
Одержимый холопским недугом,
Целый город с каким-то испугом
Подъезжает к заветным дверям…
Нет, не подходит сюда по смыслу, однако липкое волнение и страх в приемной – что это, если не холопский недуг? Казалось, советские люди вылечили его навсегда, побороли, как тиф, а не прошло и двух десятков лет после революции, как вот, пожалуйста, получите рецидив.
Мура усмехнулась. Да, в детстве не переболела, а теперь подхватила, и, видимо, в тяжелой форме, как все детские болезни протекают у взрослых людей.
Черт возьми, она не откроет ногой эту тяжелую дубовую дверь с медной ручкой, украшенной то ли гроздью винограда, то ли шишечкой, отсюда не видно, и не гаркнет с порога «Какого черта вы меня оторвали от работы?» так молодецки, что всему бюро захочется встать по стойке смирно. Нет, она войдет робко, пригибаясь и расшаркиваясь, и сядет там, где ей прикажут. И не потому, что боится, точнее, не только поэтому. Просто вся обстановка давит, внушает, что ты жалкое и неразумное ничтожество.
Мура выпрямилась, поправила воротничок блузки, огляделась и встретилась взглядом с морячком. Он улыбнулся и спросил негромко:
– Товарищ, а вы по какому вопросу?
Она пожала плечами:
– Мне не сообщили.
Секретарша постучала карандашом по столу, будто учительница:
– Товарищи, тише! Мешаете работать!
Мура с морячком переглянулись и послушно затихли, как робкие второгодники.
Тут дверь распахнулась и на пороге появилась полная дама. На лице ее было написано торжество. Так она и пронесла это торжество, не расплескав, до самых дверей в коридор. Слушая ее гулкие чеканные шаги, Мура задумалась было, что могло так обрадовать женщину, но тут секретарша бросила небрежно «Павлова, проходите», и пришлось переключиться на собственные горести.
Мура вошла, стараясь держаться прямо, но на пороге остановилась в нерешительности, не понимая, что делать дальше. Ей частенько приходилось протирать юбку на собраниях и заседаниях в горкоме и обкоме, но на бюро райкома она оказалась впервые и понятия не имела, как у них тут принято вершить аутодафе.
Бюро выдержало эффектную театральную паузу, и, только насладившись растерянностью Муры, председатель молча указал ей на одинокий стул, стоящий чуть поодаль от стола для заседаний. Видимо, он играл здесь роль костра для еретиков.
Мура повиновалась, натянула юбку на колени и скрестила ноги так, чтобы не было видно