Что двигало ею, она и сама не знала.
Поднявшись по знакомой лестнице, Мура постояла немного, но все же надавила на кнопочку звонка. Сразу захотелось убежать, как шалят иногда дети, но Муре вдруг стало весело, что она еще способна на такие глупости.
Гуревич открыл быстро, и глубокие вертикальные морщины на лбу сразу разгладились, когда он увидел, кто стоит за дверью.
– Машенька… – сказал он.
Мура едва не обернулась, чтобы посмотреть, кто стоит у нее за спиной, но на площадке больше никого не было, и она вошла в дом. Она никогда не была Машенькой, даже в детстве.
– Я к вам по делу, Лазарь Аронович, – бросила она сухо, – но лучше пусть люди считают, что для того, о чем вы подумали.
– Разве я о чем-то думал, Мария Степановна, – улыбнулся Гуревич, распахивая перед нею дверь своей комнаты.
Она вошла. Книг, кажется, стало еще больше, а на узкой кроватке постель была смята. Поймав ее взгляд, Гуревич быстро расправил одеяло.
– Я уже лег, простите…
Только тут Мура заметила, что он одет в пижаму.
– Это вы простите, что я без приглашения, да еще так поздно… Сколько сейчас?
Гуревич взял с подоконника будильник и поднес к глазам:
– Половина девятого. Совсем не поздно. Это я лодырь, все свободное время провожу в кровати с книжкой. – Он отошел к Муре за спину. – Мария Степановна, если вы будете так любезны секунд тридцать посмотреть в окно, я оденусь.
– Не беспокойтесь, ради бога, – воскликнула она с досадой, – я правда по делу. Сейчас расскажу, и спите дальше. Ну если сможете, конечно.
– Хорошо, Мария Степановна.
Гуревич с грохотом придвинул табуретку поближе к Муре, сам сел на кровать.
– Весь внимание, Мария Степановна.
– Антипову взяли, – сказала Мура вполголоса.
– Это которая донесла на нас с Воиновым? – Лазарь Аронович равнодушно пожал плечами. – Сочувствую, конечно, но не могу сказать, что шокирован и сильно огорчен.
– От нее один шаг до вас.
Он поморщился.
– Правда, Лазарь Аронович.
– А до вас, Мария Степановна?
– У меня индульгенция от Карповой. Знаете такую?
– Что-то слышал.
– Ну вот она заступилась за меня, а с вами надо что-то делать.
– Что? Профилактически убить?
– Давайте серьезно, Лазарь Аронович! Вы можете попросить о переводе?
Гуревич ничего не ответил.
Мура вдруг подумала, как странно они выглядят со стороны, мужчина и женщина, оба еще молодые, смотрят друг на друга потухшими глазами и ничего не делают такого, к чему располагает полутемная комната и почти разобранная постель.
Под пижамой Лазаря Ароновича угадывалась впалая грудь, и весь он казался юным, беззащитным и слабым.
– Попросите, товарищ Гуревич, – сказала Мура с нажимом, – скажите, что ли, что ленинградский климат для вас вреден.
Он улыбнулся:
– На Крайнем Севере, конечно, лучше.
– Ну что вы хотите покорять Арктику, быть на передовых рубежах. Да мне кажется, никто вас и спрашивать не станет, специалиста вашего уровня везде с руками оторвут. Подерутся еще за вас.
Гуревич пожал плечами.
– Правда, уезжайте, – продолжила Мура. – Что вас тут держит – должность, комната? Стоит ли ради этого рисковать свободой, подумайте!
– Вы так говорите, будто предлагаете мне перейти границу, – хмыкнул Лазарь Аронович, – а я ведь человек военный, и, если получу новое назначение, всем заинтересованным лицам будет прекрасно известно, где я и что, а НКВД работает в любой точке нашей необъятной родины. Захотят – арестуют и там, только покатаюсь по стране туда-сюда.
– Вы недооцениваете человеческую лень. Это надо будет выяснять, где вы, запросы писать, согласовывать с местным отделом ваш арест, этапировать сюда… Слишком много лишних движений. Если бы вы еще были настоящим террористом и могли вывести на руководителей организации, был бы какой-то смысл напрячься, а так проще выбрать новую жертву или вообще копать в другую сторону.
– Произвол в действии.
– Вот именно.
– Допустим, переведут меня, а там своя Антипова. От всех не набегаешься.
Мура нахмурилась:
– Давайте не будем от конкретных задач переходить к философским вопросам. Сейчас вы в опасности, а как там дальше сложится, бог весть.
Гуревич рассмеялся так радостно и беззаботно, будто ему сейчас не надо было решать свою судьбу, и Мура тоже улыбнулась.
– А Костя что? – спросил он, резко оборвав смех.
– С ним тоже буду сегодня говорить.
– Ладно я один, а у них дети и Полкан. Как они поедут на Север или Дальний Восток?
– На поезде, – отрезала Мура, – и лучше, знаете ли, в купе, чем в теплушке под конвоем.
Гуревич поднялся и, заметив, что такие важные вопросы нельзя решать без штанов, попросил ее постоять у окна, пока он оденется.
– Да я уж пойду, Лазарь Аронович, а вы думайте. – Мура тоже поднялась.
– Подождите, Мария Степановна! – Гуревич крепко взял ее за руку. – Подождите! Я хотел главное у вас спросить. Если я получу новое назначение, вы поедете со мной?
– Что?
– Маша, дорогая моя, давайте поедем вместе!
В растерянности Мура вырвала руку и села на табуретку. Гуревич стоял неподвижно, такой худой и растерянный в своей пижаме. Глаза светились на узком темном лице. Что-то надо было сделать простое, закурить, выпить воды или хотя бы ущипнуть себя за руку, чтобы понять, что она до сих пор жива и не спит. И то, что происходит сейчас, действительно происходит.
Каким-то не своим хриплым голосом она спросила, нет ли у Гуревича папирос.
Он молча натянул форму прямо поверх пижамы и вышел.
Не объяснившись, не признавшись в любви, сразу предложил поехать вместе. И то правда, к чему слова, когда их так тянет друг к другу. Уже год прошел, как они были на озере, и с тех пор каждая встреча была счастьем. Несколько разговоров, одна общая тайна и один поцелуй, вот и все. Разве этого достаточно, чтобы бросить свою благополучную жизнь и кинуться в неизвестность? И разве нужно что-то еще?
Гуревич вернулся с каплями дождя в жестких волосах.
– Зарядил, – сказал он весело.
Только тут Мура взглянула в окно и увидела, что действительно зарядил.
Вода, шумя, летела с неба стеной, отрезав их от мира.
Гуревич достал из-за пазухи пачку сигарет и спички:
– Не успели промокнуть.
Мура открыла форточку. Шум дождя усилился, в комнату потянуло чистотой и надеждой.
Она поскорее закурила, отгоняя этот дурманящий аромат. Для пепла Гуревич принес маленькое блюдечко со сколотым краем и выцветшей незабудкой. Цветочки еще светились небесно-голубым, а листики совсем стерлись, остались только