В семье невесты отношение к браку было более сложным. С одной стороны, родители надеялись, что новая сфера жизни, новые обязанности и материнство отвлекут непокорную дочь от революционной борьбы, а с другой – не хотелось становиться бедными родственниками и всю оставшуюся жизнь чувствовать себя людьми второго сорта. Только жених с невестой не интересовались мнением родни, это, пожалуй, было единственным, на что они смотрели одинаково.
После скромного венчания Стенбок отбыл на передовую, а Таня, не имея возможности следовать за ним и не желая оставаться в родительском доме, пошла служить народной учительницей. Она считала народное просвещение главным рычагом прогресса.
Вскоре произошла Февральская революция, потом Октябрьская. Молодые супруги оказались по разные стороны баррикад. Стенбок не мог предать своей офицерской чести, бился за веру, царя и отечество, а Татьяна формально радовалась свержению самодержавия, но если по-честному, то происходящее ее пугало. Мероприятия по установлению новой власти казались ей слишком решительными, слишком кровавыми, она не желала принимать в этом участия, хотя благодаря прежней своей активной работе в партии могла рассчитывать на достаточно крупную должность и высокое положение в новой власти. Вместо этого она поехала учительствовать в прифронтовой район, где еще шли бои, но советская власть, казалось, укрепилась основательно. Выбрала район, напротив которого стоял полк мужа. Наверное, понимала, что, официально будучи врагами, они не смогут видеться, но надеялась на милость судьбы. Может быть, после разгрома белых смогла бы защитить его от плена, выходить от ран, словом, спасти для жизни. Наверное, хотелось ей сказать мужу, что носит под сердцем его дитя, чтобы, если уж суждено ему погибнуть, он хотя бы знал, что род его не прервется. Иногда так бывает в настоящей жизни, что любовь преодолевает все преграды. Стенбок с Таней нашли друг друга в неразберихе Гражданской войны, только так и не успели повидаться.
Село, где Таня служила учительницей, заняли белые. Узнав об этом, Стенбок сразу испросил отпуск и поехал повидаться с женой. Он опоздал. На Таню сразу донесли, что она большевичка, донесли те самые люди, детей которых она учила грамоте, перед которыми открывала новый мир, новые идеалы. И донесли-то не ради идеалов, а ради совсем приземленных, материальных вещей, мешка зерна да мешка картошки.
Конечно, они не знали, что передают учительницу в руки обезумевших психопатов, а не регулярной армии. Наверное, уговаривали себя, что ничего страшного, что ей будет, ну посидит недельку запертой в сарае, а они хоть разок досыта поедят.
Вышло иначе. Таню казнили с бесчеловечной жестокостью.
Стенбоку пришлось укладывать ее в гроб по частям.
Сердце сжалось от тоски, Мура скрипнула зубами. Сколько их было, таких Тань, радеющих за народное благо, чистых, честных и замученных… Сколько юных приняло мученическую смерть… Да и можно ли тут считать, как будто существует какая-то допустимая цифра. Самые лучшие, самые молодые гибнут за счастье человечества, но вот минует решительная битва, человечество успокаивается, оседает по домам, возвращается к простым житейским делам, горестям и радостям. Кто сумел, кому повезло, тот попал к рулю и наслаждается властью, а большинству остается привычная обыденность. И подумаешь другой раз, зачем, ради чего… Но так душа скорбит по безвременно ушедшим, что кричишь как заклинание: «Эти жертвы были не напрасны!»
А раз не напрасны, значит, можно еще.
Мура вздохнула. Кто догадается, что ради счастья человечества нельзя убивать людей? Кто сумеет сказать об этом вслух на весь мир, чтобы услышали и поняли?
«Жертвы были не напрасны!» – ради памяти павших надо так думать, но у кого есть настоящее моральное право провозглашать это вслух? Кто может это сказать и не услышать в ответ «А сам-то ты что?»
Она, разменявшая революционный пыл на мелкие дрязги и заботы? Стенбок, в двадцать лет оставшийся безутешным вдовцом и черпающий искорки радости в фиктивном браке? Воиновы? Да, пожалуй, у Элеоноры с Константином Георгиевичем такое право есть, но они никогда не произнесут этих слов, одновременно жестоких и почтительных.
Во власти тяжелых мыслей Мура не заметила, как открыла дверь в квартиру, сняла пальто.
Опомнилась уже в кухне, где, примостившись возле буфета, Воиновы с Пелагеей Никодимовной пили чай.
– Мария Степановна, – в тусклом мерцании лампочки улыбка Элеоноры показалась Муре особенно теплой, – устали? А ваши уже поужинали, так садитесь с нами.
– Спасибо.
– Хотите, я вам пока разогрею?
Мура покачала головой и сказала, что не голодна, но чаю с удовольствием выпьет.
Вдруг оконное стекло задребезжало. Все обернулись и увидели, что погода испортилась. За резким порывом ветра хлынул дождь, забарабанил по стеклу, но капли тут же сменились потоками, а потом и сплошной стеной воды.
Обтекая волнами неровности стекла, она почему-то напомнила Муре нарядный занавес-маркиз в Смольном.
Фонарь за окном метался, как блуждающий огонек.
– Как хорошо, Мария Степановна, что вы успели до ливня, – сказал Воинов и поднялся подогреть чайник.
* * *
Катя с трудом отперла дверь комнаты. За время отсутствия она успела забыть о хитром устройстве замочка, что ключ в нем поворачивается, только если сдвинешь его на ноль целых восемьсот шестьдесят семь тысячных миллиметра от центра замочной скважины, а потом еще на волосок поднимешь вверх, и обязательно не дышать, пока открываешь.
По-хорошему, следовало вызвать слесаря и заменить замок, но жаль было портить дверь, да и новый мог бы оказаться еще капризнее. Раньше они с Татой, даже уходя надолго, оставляли дверь комнаты незапертой, чтобы не обижать соседей по квартире этим жестом недоверия. Брать у них все равно было особенно нечего, а то немногое, что осталось, хранилось в надежно замкнутом ящике тяжелого бюро.
Вообще с соседями им необычайно повезло. Все были тихие, приличные люди, аккуратные в быту, словом, недостижимая мечта любого жителя ленинградской коммуналки. Жили мирно, без криков и скандалов, а Таточке, как опытному и отзывчивому врачу, был особый почет и уважение.
Все было отлично, но вещи из комнаты стали пропадать. Так, по мелочи, из тех пустячков, что не сразу и заметишь. Статуэтка балерины, кружевной воротничок, альбом в бархатном переплете и с золотым обрезом, в который давным-давно никто не