Если новая – действительно новая – мысль высказана на языке категорий той науки (например, семиотики), в которых мыслит автор, то нелепо было б предъявлять ему по поводу этого языка какие-либо претензии. И недовольным можно посоветовать только одно: овладеть этим метаязыком. Но гораздо чаще бывает иначе. Например, сообщается, что известный (и тысячекратно описанный!) толстовский прием выделения и повторения одной детали внешности героя – «литературный прототип метода накопления, широко используемого в современной технике для борьбы с помехами», что крупный план, монтаж, неравномерный ход литературного времени – это, в новых терминах, «основное правило согласования источника сообщений и канала при кодировании – выравнивание потока информации». Примеры взяты из статьи И. Д. Рудя и И. И. Цуккермана «Искусство и теория информации» (1972). Авторы подчеркивают, что приемы эти в искусстве существуют давно. Но и описание их есть давно – только на другом языке. А если оно есть, и даже сами авторы сперва его дают на старом языке, то не проще ль, чтобы оно на этом языке и оставалось?..
В нынешнем мире подобные процессы имеют, очевидно, достаточно универсальный охват. Можно напомнить о многих направлениях современного дизайна, стремящегося если не переделать, то переназвать вещный мир. Так, на часовом циферблате вместо привычных цифр явились черточки. Сначала было еще ничего – их было двенадцать. Потом стало вдвое меньше. У некоторых же современных часов – всего четыре [496]. Конечно, человек приспосабливается, он может, затратив определенную умственную и психическую энергию, адаптироваться и не к такому. Но если б кто из дизайнеров мог ответить на вопрос, зачем это нужно…
В приведенных примерах перекодировка достаточно адекватна. Так бывает, когда речь идет о частных наблюдениях или вещах достаточно тривиальных. Но эта операция далеко не всегда так безболезненна и безобидна. В случаях, когда дело касается фундаментальных идей, высказанных к тому же мастером спекулятивного стиля, сложный и дорогостоящий (в широком смысле) процесс перевода на другой язык происходит не без потерь – и иногда очень существенных. Профессор И. А. Ильин, автор двухтомного исследования о философии Гегеля, вышедшего у нас шестьдесят лет назад и, по мнению многих специалистов, остающегося до сих пор лучшей работой о философе, писал в предисловии к своему труду: «Понять чужое учение – не значит вложить свое содержание в чужие слова, но значит обрести то самое содержание, которое испытывал изучаемый мыслитель. Для этого необходима, прежде всего, готовность временно и условно отказаться от „собственного”, устойчивого и негибкого словоразумения или, вернее, как бы „отложить его в сторону”. Необходимо придать „своим” категориям, своим терминам, своему стилю некоторую мягкую уступчивость, некую улавливающую впечатлительность и приспособляемость: весь аппарат и механизм „личного” словоупотребления должен быть приведен в состояние чуткой готовности следовать за указаниями и за непосредственными проявлениями изучаемого философа. Уловленное и замеченное словообозначение должно быть многократно проверено и затем усвоено силою напряженного внимания. Необходимо выработать себе как бы второй стиль, второе словоупотребление, второе словоразумение, и притом адекватное философскому разумению данного мыслителя» [497].
И еще одна тенденция возникла в науке о литературе в связи с экспансией других наук. Если прежде – от Лессинга до Тынянова – основным считалось выяснение различий между поэзией и живописью, скульптурой, то ныне главное видится в обратном – в установлении у них общего. Выясняется, например, общность понятия «точка зрения» для литературы и живописи, для романа и кино. На изучении кино это видно, пожалуй, лучше всего. В 20–30-е годы стремились прежде всего выявить специфику именно киноязыка. Сейчас значительно большие усилия направлены на то, чтобы включить кино в общий ряд нарративных текстов. С другой стороны, в литературе отыскиваются кинематографические черты. После вхождения в широкий обиход знаменитой эйзенштейновской раскадровки сцены выхода Петра в «Полтаве» кто только не говорил о монтаже, крупном плане, смене планов и так далее в поэзии и прозе! Недавно в одной из статей можно было прочесть о «балетности» романа Толстого «Анна Каренина».
Делаются попытки построить общую модель повествовательного текста, которая, в свою очередь, включается в еще более широкий комплекс понятий общих форм человеческого поведения (К. Бремен). Задача нужная, но все же более близкая к тем наукам, которым она обязана своим импульсом. Это прежде всего им интересно то общее, что роднит знаковые системы, или все связанное с передачей информации по определенным каналам.
Для собственных задач филологии решение этих общих задач обретет полную ценность лишь тогда, когда параллельно с этим процессом будет идти не менее мощный обратный – осознание словесного искусства как особенного в ряду других.
2
Совокупными усилиями многих выдающихся современных ученых филология была вдвинута в ряд дисциплин, составляющих то целое, которым ощущает себя мировая наука. Результатом этого были разнообразные и очень важные следствия, начиная с устрожения научного языка филологии, экспликации ее исследовательского аппарата и кончая изменением – под влиянием естественных наук – самого несколько чопорного всего ее стиля, сложившегося в своей основе еще тогда, когда она была прежде всего наукой древних текстов (это уже вторая «стилистическая» революция в филологии – первая произошла в 20–30-х годах нашего века и тоже не без воздействия естествознания). Но ценою этого стало несравненно более интенсивное использование понятий других наук, широко понимаемых аналогий.
Абсолютизация «синтеза» наук, ожидание особенно ощутительных достижений на их «стыке» – результат давления волны информационного взрыва, наиболее видимого из современных процессов во всех науках. Кажется, что соседняя накопила больше. Филология может, думается, противостоять этому давлению.
Филолог близкого будущего, однако, не ученый-изоляционист. Он знаком с целым кругом наук (не только сопредельных). Но, заметив внешнюю близость некоторых феноменов разных дисциплин, он не торопится перенести их категории в свою. В этих науках он стремится постичь путь их напряженных усилий по осознанию самих себя. Он не использует их операционный аппарат, но впитывает внутренний опыт.
Если