– Ох, батюшка лесной, хозяин чащи, ты не дай сгинуть, отвади волков голодных от меня.
Голос Миры не громче снега падающего был: и так едва живая была она от усталости и слабости болезненной, а от ужаса и вовсе рассудка почти лишилась. Шептала тихо губами онемевшими, Лешего все умаслить пыталась. Хотела поклясться ему служить верно, коль выведет он ее к людям, да забоялась. Что, если Леший клятву ее примет да лешихой своей сделает? А такой судьбы Мира пуще смерти боялась.
Солнце давно перестало в чащу попадать, не пробивались лучи его сквозь купол плотный, темно в лесу совсем сделалось, и показалось Мире, что холод оттого еще злее стал. Где-то в чаще волки взвыли – тягуче, протяжно и жалобно – так, словно плакали о судьбе чьей-то несчастной да о жизни загубленной. Мирослава подумала, что о ней так плакать никто не станет – всем только легче будет, коль сгинет она насовсем. Так может, тогда и сопротивляться тому не стоит? Не знала она, сколько ноги ее еще нести смогут, силы таяли, а глаза закрывались от усталости против воли.
К вою волчьему хохот недобрый добавился. Знала Мира, это Леший веселится, и не понимала, радоваться ей, что пока ей разум не туманит хозяин лесной, аль печалиться, что все никак не погубит он ее. Сама никак не решалась она сесть помирать под сосну, но и идти больше не могла. Отказались ноги ее нести, подогнулись, заставляя Миру в снег рухнуть. Ладони холодом обожгло, только изо рта стон невольно вырвался – значит, кончился путь ее, тут ей и придется остаться.
Хохотнуло коротко где-то совсем рядом с Мирославой, да только ей уже все равно было. Понимала Мира, что с места не сдвинется, даже если волки, что выли так жалобно, придут ее зубами рвать. Значит, это и есть судьба ее.
Что-то красное меж деревьев мигнуло. Сердце Миры от страха к горлу подступило, забилось птичкой испуганной. Решила она, что конец ее пришел, да только вой все так же далеко раздавался, а Леший больше не хохотал над ухом ее. Не глаза это были между ветками, что-то другое – алое как кровь. Мирослава моргнула пару раз, а все равно никуда видение не делось. Все так же алело что-то на снегу, манило ее, звало. Подумала Мирослава, что от холода, голода да усталости совсем разум ее помутился. Что могло в чаще темной да на снегу холодном никем не тронутое лежать? А коль не разум затуманился, так то Леший с ней играть все же начал. Скучно, видать, ему сделалось.
– Не мучай меня, хозяин леса. Дай помереть спокойно. Сил нет в игры играть с тобой.
Мирослава шептала слова бессвязно да дрожала на снегу холодном. А как кровь свою соленую на губах почувствовала, так почти в беспамятство и впала. Да только красный огонек ей не давал в темноту манящую провалиться. Бездна звала ее, теплом обещала укутать, спасением от зла и боли оборачивалась, а Мира все глаз не могла от пятна алого отвести. Сдалась она, поняла, что не успокоится, пока не поймет, что там на снегу в темноте лесной так ярко алеет. Как была на коленях, так и подползла к сосне поближе, ладонь протянула да схватила огонь алый. Ждала, что кожу на руке обожжет не то огонь колдовской, не то холод жгучий, да только не случилось ничего. Теплым предмет оказался, теплее, чем кожа ее озябшая. Мира ладонь разжала, к глазам его поднесла и ахнула едва слышно. На руке ее кольцо лежало, камнем красным украшенное, чистенькое совсем, словно не в лесу заснеженном отыскала его Мира, а в ларце купеческом расписном. Не понимая, какой силой ведомая, надела Мирослава кольцо на палец, удивляясь тому, как впору оно ей оказалось, и улыбнулась губами, до крови лопнувшими. Окрасился снег вокруг нее в цвет перстня необычного, да только Мира того уже не увидала.
Глава 8
Уж торопиться к столу праздничному надобно было, да только Морана у зеркала все крутилась и прихорашивалась. До того она себе по нраву была, что никак наглядеться не могла на отражение свое. Шел ей наряд свадебный, и пусть немолода она уже была, да все так же хороша собой, как и прежде. И зеркало ее волшебное тому подтверждением было. Недаром оно каждый раз голосом масленым отвечало ей, что нет никого на свете краше Мораны. Волосы, как смоль черные, кожа белее снега чистого, высокая да стройная как тростинка – прекрасна Морана лицом да статью вышла. Вот и жених ее новоиспеченный голову от любви потерял совсем да под венец позвал так быстро. Не ведал он, правда, что не одна красота тому причиной была, и того, что невеста его непроста оказалась. Много Морана от жениха скрывала да вины за собой не чувствовала. Кто ж купца так просто отпустит, коли женить его на себе можно было? Пусть Богдан и староват для нее был, да только купец. Потому и по нраву жених ей пришелся. Обещал ее в золоте купать, в любви и заботе. А что еще пожелать можно было? Морана улыбалась, пока речи его сладкие слушала, как он красоту ее восхвалял, соловьем разливаясь, а сама все про золото да каменья думала. Хорошо Морана за жизнь свою долгую усвоила – золото всего дороже и надежней было, а уж любви людской – и подавно.
Дверь с тихим скрипом отворилась, впуская в комнату Богдана, да только Морана и бровью не повела. Цену она себе знала, а потому не обернулась к жениху своему, руки ему не протянула. В зеркало лишь глянула да отражению своему подмигнула. Ох и хороша – ничего не скажешь! Не сыскать на свете белом никого Мораны краше.
Богдан подходил к ней медленно, словно к птице в силках запутавшейся, что вспугнуть боялся невольно. Морана через зеркало на него глянула да вздохнула тяжко. Не был ей Богдан противен, все ж складный мужик достался ей в мужья, да только ежели не нужда, вообще бы замуж Морана не собралась, а потому улыбаться ей Богдану через силу приходилось. Не