Говорила Мира, а взгляд молодца по лицу ее бегал быстро. А потому сердце ее от предчувствия дурного сжималось. Страшно ей сделалось от того, как смотрел на нее хмуро терема хозяин. Да и что это за терем такой чудной посреди леса? Что, если не добрый молодец вовсе перед ней, а преступник какой – Горына самого хуже? Да только куда ни глянь, а конец у Мирославы один был – смерть. А в лесу в одиночестве умирать от холода да зубов волчьих ей не хотелось.
– Как дорогу ты к терему отыскать сумела?
Голос молодца недоверчиво звучал. А вдобавок низко да хрипло, словно зверь лесной рычал, а не человек с ней разговор вел. Нахмурился молодец еще сильнее, совсем глаза его черными сделались. Померещился Мирославе блеск недобрый во взгляде его остром. Отпрянула Мира, едва со ступеней не свалившись, да поймал ее за рукав хозяин терема странного. Поймал да снова притянул к себе, словно рассмотреть получше пытался.
Тихо Мирослава молодцу отвечала. Совсем голос ее от страха стих.
– Тропка вывела меня. К людям я хотела выйти, в город какой али в деревню, да только здесь очутилась.
Застучали зубы у Мирославы, дрожь по телу ее окоченевшему пробежала. Обхватила она себя руками за плечи, согреться пытаясь, да глаза к земле опустила. Ежели прогонит ее молодец, не сдобровать Мирославе, не выбраться из лесу, не увидеть больше солнца закатного. Горько ей стало, так горько, что слезы из глаз ее побежали. И одновременно с этим злость ее пробрала: сколько слезы лить можно? Поздно плакать да горевать! Нет семьи у нее больше, а потому на себя рассчитывать надобно. Вскинула она голову, прямо на молодца посмотрела и шагнула вперед:
– Некуда мне идти больше, кров временный прошу. Не гони меня, молодец, мне бы только отогреться, а как согреюсь, так и покину терем твой.
Изменилось что-то в молодце неуловимо, взгляд его из темного да пугающего лукавым сделался. Осмотрел он Мирославу с головы до пят, на руках ее окоченевших задержал взгляд чуть дольше, а после в глаза ей снова глянул. Да заговорил мягко и даже слегка ласково:
– Заходи, коль худого нам не желаешь. Да не пужайся только. Не один я тут живу, с братом младшим.
И словно услыхал тот, о ком речь зашла, да и вышел в сени, пред Мирославой предстал. Сразу ясно стало: и правда братья перед ней. Один на другого похож так, что в темноте сеней спутать можно, ежели не знать, кто где стоит.
Мирославе бы испугаться, да что-то в тоне брата старшего успокоило ее. Сердце не забилось тревожно, только легко стало на душе оттого, что хоть кто-то приютить ее готов. Кивнула она согласно. Из терема теплом веяло да кашей горячей. Живот скрутило, а тело совсем тяжелым сделалось.
– Я Дар, – показал на себя старший. – А брат мой – Дан.
– Мирослава я.
Дар отступил, Мирославу пуская в терем, а она, не раздумывая больше, шагнула вперед. Не боялась больше, что худое с ней случиться может. Так устала, что только о тепле да каше горячей из печи думать могла. А как вошла в терем, так и почувствовала, что отступает ужас, не сжимается больше змеей ледяной вокруг сердца ее тревожного, не рвет душу когтями волчьими. Спокойно Мире сделалось, как давно не было уже.
– Спасибо вам.
Поклонилась низко Мирослава братьям, уважение да благодарность выказывая, а затем на лавку без сил опустилась – не держали ее ноги больше, совсем слабость одолела Миру.
– Ты проходи, Мирослава, в терем. Каша в печи словно к твоему приходу томилась. Еда у нас, правда, мужицкая – простая. Каша да щи постные. Но зато голод нестрашен.
– Спасибо, – повторила Мира тихо.
Ей яства заморские и не надобны были. И краюхе хлеба да репе рада была бы. А тут – каша горячая.
Мирослава кивнула братьям с благодарностью да глаза прикрыла. Все сидела, подняться не в силах. Тепло под тулуп ее пробиралось медленно, руки-ноги окоченевшие согревая да кровь стылую разгоняя по жилам. И не думала она, что посреди чащи лесной темной на людей добрых наткнется, что в дом ее пустят да к столу позовут. Кольнула в сердце тоска ее, что чужие да незнакомые добрее родных ее оказались, да поздно уж горевать было. Одного Мирослава хотела – чтобы гнев отцовский на Святослава не обрушился. Не хотела в гибели брата виноватой быть. И пусть сам он ее к чаще лесной подтолкнул да помощи и защиты не предложил, а все равно любила она Святослава. Крепко любила. Да только все это в жизни прежней осталось. А в этой ее одиночество ждало. Холодное да колючее, как снег, наледью скованный.
– Проходи, Мирослава, не сиди в сенях. У печи теплее будет. Дан тебе сейчас каши положит, а как отогреешься да поешь, так и поговорим мы с тобой. Как же так вышло, что ты в чаще лесной второй день бродишь? Не от хорошей жизни, знамо, в лес подалась.
Не от хорошей, подумала Мирослава. Хотя казалось, что плохой у дочери купеческой и быть не может. Только оно вон как вышло. А быль не сказка: из нее слово не выкинешь.
Глава 10
В тереме тепло было, хоть снаружи и выглядело, будто он едва ли не заброшен, так снегом укутан да мхом затянут. Пока проходила Мирослава в комнаты натопленные, хозяева из хмурых да настороженных враз приветливыми сделались. Мирослава разглядывала их исподлобья, стараясь интерес свой явно не выказывать. Неудобно ей было – они в дом ее пустили, а она глаз с них не сводит, словно не доверяет им вовсе. А ей любопытно было, не больше. Как так вышло, что два молодца в лесу оказались? Усадили они ее за стол, миску с кашей ароматной перед ней поставили. Ела Мирослава кашу горячую, маслом щедро приправленную, а все глаз от братьев отвести не могла.
– Любопытно тебе должно быть, почему мы вдвоем в тереме лесном живем? – усмехнулся Дар, напротив Миры усаживаясь да миску к себе поближе придвигая.
– Любопытно.
Не стала Мирослава лукавить. Они приняли ее, как гостя дорогого, к столу пустили да к печи ближе усадили, так что негоже было врать да юлить.
– А коль правду узнаешь, не сбежишь?
Усмехнулся Дар, на Дана лукаво покосился, а Миру дрожь пробрала. Это что ж такое братья скрывают, отчего она испугаться да убежать в чащу лесную должна? Неужто они нежить лесная?