Хохотнула коротко, выскочила на улицу да к избе соседской побежала. Тропинка уже давно в снегу протоптана была. Хоть и сыпала еще крупа с неба изредка, да следы Мирославы засыпать не могла никак.
Уговаривать подругу на гулянья идти не пришлось вовсе. Храбра как услышала, что скоморохи на один вечер в деревню забрели, так и бросилась в комнату за душегреей.
– Ох, девки, куда ж вас понесло? – по-доброму ворчала Ожана, глядя на то, как дочь ее волосы переплетает. – Тебе вообще дома сидеть надобно, Храбра. А то вернется Святослав, услышит, как ты ни одной гулянки не пропустила в деревне, и не женится на тебе.
– Да ладно тебе, матушка, – укорила соседку Мирослава. – Коль любит ее брат мой, ни в жизни не поверит в слухи глупые.
– Наивная ты, Мирка, ох и наивная, – покачала головой Ожана. – Иной раз слухи во́йны развязывали, а тут свадьбу одну расстроить. Повзрослеть тебе надо да поумнеть.
Не обратила внимания Мирослава на слова ее колкие. Верила, что Свят ни за что не станет слушать наговоров злых, да и не собирались подруги с парнями по округе расхаживать. Вся деревня судачила про то, что Храбра почти сноха купеческая, а дочь купца и подавно никто не посмел бы обидеть. Все же не последним человеком здесь Богдан был.
– Ох, матушка, да что про меня говорить? – рассмеялась звонко Храбра. – Я же на площадь схожу, на скоморохов погляжу да в избу сразу ворочусь.
– Смотри мне, – Ожана погрозила дочке пальцем и к Мире обернулась. – А ты следи, чтобы ничего не натворила голова ее бедовая. Ясно?
– Ясно, матушка, ясно, – улыбнулась Мирослава.
Так тепло на душе ее стало от брани Ожаны. По-доброму она бранилась, от беспокойства и заботы искренней. Дочку свою любила и судьбы ей счастливой желала. Так это трогательно было, что у Миры сердце защемило от тоски по матери своей. Она на Ожану глянула и бросилась соседку обнимать.
– Полно тебе, – пробормотала Ожана, по голове Миру поглаживая. – Все, идите уже, а то не протолкнуться будет на площади скоро.
Храбра, звонко смеясь, ухватила Мирославу за руку и потянула к двери. До площади почти бежали они, так хотелось им на скоморохов поскорее посмотреть. А как добрались, так и ахнули от удивления.
Соморохи те в Княжий Град на праздник ехали, а в деревне всего на ночь остановились, но решили деревенский народ порадовать, отблагодарить за гостеприимство, потому и праздник настоящий устроили. Все там было: и песни дивные, и костюмы расписные. Даже медведя живого скоморохи с собой привезли.
Так понравился праздник Мирославе, что совсем про время она позабыла. Взгляда не отрывая, она с восторгом следила за акробатами, слушала песни заморские и звонко смеялась от шуток скоморошьих.
– На, держи, – Храбра протянула Мирославе напиток, медом пахнущий, и та, не задумываясь, сделала глоток да закашлялась от горечи нежданной.
– Ты что, Храбра, – утирая рот от напитка терпкого, пробормотала Мира. – Это же медовуха.
– Так я знаю, – Храбра, ни капельки не смутившись, захохотала. – Праздник же! Что от кружки-то одной будет?
Мирослава лишь головой покачала осуждающе. Ей одного глотка хватило, чтобы напиток хмельной в голову ударил, а Храбра будто и не замечала, что с подругой ее делается.
– Пойдем домой, – потянула подругу за рукав меховой Мирослава. Враз настроение веселое улетучилось. – Устала я, да в голове теперь шумит.
– Ну так не кончился праздник еще, Мира! – воскликнула Храбра.
– Так поздно уже. Матушка твоя наругает, и Горын волноваться будет, – продолжала тянуть подругу Мира.
Храбра окинула взглядом площадь гудящую, на скоморохов тоскливо посмотрела и голову понурила.
– Права ты, пора нам. А то и правда соседи потом брату твоему глупостей наболтают.
Мира кивнула, чувствуя, как шум в голове усиливается, посмотрела на толпу пеструю, затем взяла Храбру под руку и повела в сторону дома.
Ветер снег колючий бросал в лицо, тропки запутывал, так и норовил платки с голов опущенных сорвать. Мира хмурилась, снег с ресниц смахивала да все шла вперед, Храбру крепко придерживая. Казалось, не дойдут они уже, так пурга не на шутку разыгралась, да только как к забору знакомому подошли, враз стихла.
Распрощались подруги у терема купеческого. Мирослава постояла у крыльца, глядя на то, как Храбра торопливо по дорожке протоптанной бежит к избе своей, вздохнула да сама домой пошла. Думала, спит уже Горын, загуляла она совсем сегодня, поздно пришла, да вот только дожидался ее дядька. На лавке сидел у печи растопленной, в окно все глядел.
– Поздно ты, Мира, хоть и обещала, что не задержишься.
Недоволен Горын был, а Мирославе стыдно стало. Волноваться дядьку заставила, хоть и не хотела. Загулялась, забылась под музыку веселую.
– Прости, дядя, – прошептала Мирослава да к печи поближе подошла.
Мороз ночью злее стал, продрогла Мира совсем, пока к терему сквозь пургу пробиралась.
– И как праздник? Понравился тебе?
– Понравился. – Не слышала Мирослава ноток опасных в голосе Горына, а может, то хмель в ее голове не давал опасность распознать. Скинула она душегрейку, к печи подошла, к дядьке спиной встала и губами от холода онемевшими произнесла: – Вот только продрогла я вся.
Мирослава кочергу взяла, чтобы угли в печи помешать, наклонилась, да голова у нее и закружилась. Едва на пол не рухнула. Подхватил ее Горын, к груди своей прижал. Мирослава обрадовалась сначала, что об пол не расшиблась, но как только зашептал дядька жарко на ухо ей, враз кровь от лица отхлынула.
– Ну так давай согрею тебя, Мира.
Мирослава обмерла в руках его крепких. Ужас ледяной сковал ее тело, не дал пошевелиться, душа в пятки опустилась, и показалось Мире, что чувств она сейчас лишится. Знала же! Чувствовала, что недоброе Горын задумал, но поверила Ожане, убедила себя, что показалось ей.
А руки Горына все сминали тонкую ткань рубашки, блуждали грубо по телу невинному, вызывая у Миры тошноту и панику.
– Пусти меня, дядька, – с трудом выдавила Мирослава. – Пусти, не совершай непоправимого.
– С ума меня свела, – словно не слыша мольбы ее, шептал Горын. – Сна и покоя лишила, а значит, только тебе и под силу желание мое голодное унять.
Мирослава закричала, да только спали все в деревне, никто не слышал криков ее страшных, никто на помощь прийти не мог.
Холодные слезы из глаз ее на рубашку капали, пока Горын прижимал ее к себе крепко. Застыла Мирослава от ужаса и стыда, так и стояла, пока дядькины руки по телу ее жадно шарили. Но как только треск рубашки услышала, так словно