Когда мы только въехали в этот дом, центральное отопление устроило нам прохладный прием – отказалось работать. Пару дней я походила одетая как капуста и едва не получила обморожение в собственной спальне, потом решила, что с меня хватит. Кью предложил растопить камин, а я, стуча зубами, спросила его, с чего он взял, что мне известно, как это делается. Растопкой занялся сам Квентин – ему хватило ума использовать для розжига газету. Все закончилось тем, что он весь перепачкался в саже, и при виде его глазастой чумазой физиономии у меня поднялось настроение – я рассмеялась и стерла копоть у него с лица. Кью сходил за зефирками, которые мы затем поджарили в огне. Мы просидели у камина в обнимку до утра, и я в конце концов уснула у него на руках, а на следующий день он выложил умопомрачительную сумму за экстренный вызов водопроводчика, который починил нам бойлер, чтобы мне больше никогда не приходилось ложиться в постель окоченевшей. Тот пакет зефирок мы доедали почти год, и всякий раз, чувствуя, как они тают во рту, я вспоминала ту ночь: сажу, потрескивающий огонь, ледяные пальцы Кью под моими двумя свитерами и тремя футболками. Таков был Кью. Любитель мелких, но значительных жестов. Ненавистник стрижек. Исполнитель песен Бон Джови без иронии. Изобретатель оригинальных способов помириться после ссоры. Однажды после переезда мы поругались, и я, взбешенная собственной неспособностью облечь в слова мысль, почему он не прав и вообще идиот, просто расплакалась – за такие слезы себя обычно презираешь. Ну, знаете, когда тупо ревешь от злости и никакой другой реакции не предвидится. Кью вручил мне карандаш и бумагу – я чуть не запустила их ему в голову. Напиши все, что хочешь сказать, предложил он. Я тоже напишу. Так мы и сделали, и в конце концов я его простила, но это не помешало Кью собрать все те листки и отправить их в тот самый камин. Сентиментальная показуха – да, но это сработало. Мы смотрели, как бумага съеживается и истлевает вместе с остатками ярости. Кью купил мне роти [40], а потом у нас был такой примирительный секс, что у меня на пару дней заклинило левый бок.
И, поскольку мой муж был человеком, который совершал подобные поступки, который знал меня так хорошо, что мог предугадывать мои реакции, я, еле дождавшись божеского времени, беру телефон, звоню лысеющему ритуальному агенту и спрашиваю, принимает ли его поставщик гробов индивидуальные заказы.
– Что именно вас интересует? – уточняет агент.
– Довольно простая конструкция, – отвечаю я. – Гроб в форме лодки викингов.
11
Даже если кому-то кажется странным, что для кремации мужа я заказываю лодку викингов размером с человеческий гроб, эти люди мудро хранят молчание. Ма проверяет, нет ли у меня жара, но ничего не говорит. А вот Аспен, которая не в курсе, что я в кои-то веки уступила эксцентричности мужа, себя не сдерживает. Не сдерживает настолько, что грозит судом, если я «не отменю весь этот возмутительный фарс».
Я звоню сестре.
– Она не может тебя засудить, – сообщает мне Глория. – За отказ вверить ей роль распорядителя похорон – точно нет. В Америке, может, и смогла бы, но у нас тут с «моральным вредом» никто особенно не носится. И это можно было бы оспорить – на твою долю вреда явно не меньше выпало.
– Это точно, можно. Даже нужно. Я могу засудить ее за нанесенный мне моральный вред?
– К сожалению, нет, – отвечает Глория. – Разве что за преследование. У тебя все хорошо?
Это вопрос, который мне задают несколько раз в день и от которого мое и без того ненадежное присутствие духа трещит по швам. Мне не очень хорошо от того, что время упрямо идет вперед.
– Ты имеешь в виду, не считая того, что я нашла мужа мертвым?
Глория молчит.
– Да. Не считая того.
Я тяжко вздыхаю. Я уяснила, что «все хорошо» – единственный приемлемый ответ. Никто не хочет разбираться с причинами, если ответ окажется иным.
– Спасибо за юридическую помощь, Гло.
– Не за что. Я только рада отвесить Аспен пощечину – юридическую или еще какую.
Гроб для моего викинга стоит невменяемых денег, я организую кремацию и погребение; к моему удивлению, и то и другое проходит без особых происшествий. Мутное солнце висит в водянистом небе. Приходит Аспен, одетая в «Стеллу Маккартни», как в день моей свадьбы, и на протяжении всего мероприятия источает ярость. Такое чувство, что ее гнев вот-вот извергнется и затопит всех нас, и главная его волна достанется мне. Перед выходом из дома я глотаю пилюлю, но когда захожу в церковный дворик, кажется, что флуоксетин [41] тут же испаряется через поры – успокоительный эффект от него нулевой. Я сумела все организовать. Решила вопросы, позвонила куда надо, бросила все силы на прощание с Квентином. И вот оно происходит, но даже пилюля не способна приглушить боль. Кью гордился бы мной? Несомненно. Он по-прежнему мертв? Мертвее некуда.
Я не смотрю на Аспен. Вижу, как ее шпильки вонзаются в землю, перевожу взгляд на собственные непримечательные балетки с кожаным цветком на мыске и задумываюсь, не стоило ли нарядиться получше. Я плачу, когда Джексон произносит надгробную речь. У меня в руках листочек с собственной речью, исполненной любви и боли. В ней говорится, сколько счастья принес мне Кью, есть и пара слов о том, как мне без него горько. Эта речь пронизана светлыми воспоминаниями. Я добавила в нее красивую цитату. Это хорошая речь. Но выходит она урезанной, потому что я не могу обуздать эмоции и прочитать ее до конца. Колени подгибаются, и папа с Нейтом подхватывают меня. Аспен уходит еще до того, как меня успевают вернуть в вертикальное положение.
Я возвращаюсь домой с Квентином в изящной урне, остальные возвращаются к своим привычным жизням. Я залезаю в постель, и все идет своим чередом – вопреки желаниям окружающих я отказываюсь контактировать с миром. Снова играю в гляделки с потолком. Ма заступает на дежурство у моей кровати. Было бы приятно вернуться в состояние этой новой нормы – если бы не трагедия, которой эта норма пропитана.
Стоит при ком-то поплакать, и люди тут же делают вывод, что увидели истинное горе. Их вполне устраивает сидеть рядом, вовремя подавать бумажные платочки и сочувственно кудахтать, пока вы утираете слезы и киваете в знак робкой благодарности за их