Только самые близкие мне люди знают, как именно он умер. Журналисты изо всех сил пытались провести параллель между смертью Кью и гибелью его именитого отца, но в газеты ничего не просочилось – Аспен и ее приспешники быстро организовали судебные предписания с запретом на разглашение любых подробностей. От разговоров о смерти Квентина мне легче не стало. Суицид – не то же самое, что смертельная болезнь. К нему редко можно подготовиться, попрощаться заранее. Иногда конец наступает без предупреждения. Судьба сбивает вас с ног, и вы можете лишь принимать ее удары. И если уж сравнивать смерть с расставанием, вот еще один урок, без которого я предпочла бы обойтись: не все потери равнозначны. Некоторые из них значительнее других. Невосполнимее.
Бывают ночи, когда сон не идет. В такие ночи тяжелее всего. Сложно отвлечься от собственных мыслей. Как любой будущий родитель, я безосновательно надеюсь, что мой ребенок родится с десятью пальчиками на руках, десятью на ногах и одной парой глаз. Я молюсь: пусть вопреки всему, что пошло не так, мой малыш хотя бы выглядит нормально.
Я знаю, что нормальность субъективна, красота мимолетна и все мы – лишь набор клеток и атомов, но с учетом пути, который предстоит проделать этому ребенку, можно ли винить меня во временном приступе тщеславия? Я скидываю одеяло и иду в ванную. Изучаю в зеркале свое лицо. Оттягиваю кожу на щеках. Рассматриваю ладони. Интересно, какие мои черты унаследует ребенок? Бену досталось лицо Алекса. У Элли повадки миниатюрной Глории. Ма подарила мне глаза, а папа ей в отместку наделил меня своим носом и губами. Что за мозаика из меня и Кью растет в моем животе?
Телефон пищит – сообщение от Джексона. Его мольбы о прощении так и не получили ответа и в конце концов перестали приходить. Понятия не имею, как там у него дела. Мне все равно. Горе внушает вам, что вы исключительны, что кроме вас у него больше никого нет – словно оно не катится колесом по миру, ежедневно уничтожая миллионы жизней, и все его нежеланное внимание сосредоточено только на вас. Глория была права, обвинив меня в эгоизме. Я мало что способна контролировать в собственной жизни и потому направила свою злобу на Джексона. Но плечи уже болят от груза этой обиды. Джек зовет встретиться, и я, спрятав живот под объемным свитером, подхожу к нему, сидящему за щербатым столиком в мексиканском кафе, куда одной бурной ночью Кью привел нас после гостевого сета Фрэнка Оушена в Шортдиче [91]. Мы захмелели от дешевых коктейлей, хорошей музыки и той недолговечной беззаботности, какую испытываешь вечером пятницы, когда впереди расстилается нетронутая целина уик-энда. Что-то из прошлой жизни.
Увидев меня, Джексон встает. В Прежней Жизни я поддразнивала его за этот вбитый воспитанием нелепый рефлекс. И сейчас эти безвольно висящие по бокам руки, неизменно безупречная осанка лишают меня остатков свирепости. Я улыбаюсь Джеку, и его лицо затапливает откровенным облегчением – он обнимает меня, и я обнимаю друга в ответ.
– У тебя все хорошо? – спрашиваю я, когда мы садимся за столик.
– Зачем ты задаешь мне этот вопрос? Это я должен тебе его задавать! Поверить не могу, что ты здесь. Я был уверен, что ты пошлешь меня куда подальше.
– Не сомневайся: такая мысль приходила мне в голову. Но это ведь ты, Джек. И мне не следовало пропадать. Прости.
– Ты имела полное право прекратить со мной общение. Это мне не следовало открывать свой долбаный рот и выдавать секрет Аспен. Глупо вышло. Я с тех пор ей ни слова о тебе не сказал. Клянусь. – Джексон тараторит, так быстро мечет слова, будто я вот-вот встану и, не дослушав, уйду.
– Эй, все нормально. Притормози, – смеюсь я. – Хорошо выглядишь, Джек.
Он заливается румянцем.
– Ага. Нажираться каждый день оказалось так себе идеей, поэтому я уехал в Коста-Рику. Чтобы просохнуть.
– Ну конечно. Не сомневаюсь, что все уже задокументировано в «Инстаграме».
Джексон снова вспыхивает, теребит стопку салфеток, которые в этом заведении лежат на всех столиках.
– Я чуть не сорвался в день рождения Кью, но все-таки сдержался. Прости, что не позвонил – я бы, наверное, не вынес, откажись ты со мной разговаривать. Я просто… Прости, Ева, правда.
– Мне не хотелось разговаривать ни с кем, кроме мамы. Надеюсь, рядом с тобой кто-то был. И ты меня тоже прости. Да, меня бесит, что ты все рассказал Аспен, но я знаю, это не со зла.
– Нет, понимаешь… – На пару секунд Джексон утыкается взглядом в истерзанную поверхность стола. – Кью был моим лучшим другом. Какое бы говно ни случалось у меня в жизни, он всегда был рядом. И я всегда считал, что отвечал ему тем же, был для него тем же. Следовало догадаться, что с ним… что-то происходит. Но я не догадался. Прости. Я его подвел. И тебя подвел.
Я вкладываю салфетку ему в ладонь, и Джексон, благодарно улыбнувшись, утирает лицо.
– Ты не виноват, Джек. Я с ним жила. Каждый день его видела. Наверное… может, Кью просто не хотел, чтобы мы догадались? Щадил нас? Не знаю. Ты в этом не виноват.
Я произношу эти слова и наблюдаю, как светлеет лицо Джексона. Я сходила с ума, волнуясь об оценке окружающих, упивалась собственными страданиями, а Джек все это время думал обо мне и жил с чувством вины, которую я – как он считал – ему вменяла. Сказав, что мне не за что его прощать, я преподнесла другу неожиданный дар. Дар, который не помешал бы и мне самой.
Джексон заказывает для меня тако со свининой на гриле. Я наваливаю туда рубленые лук и ананасы и заливаю все это соком лайма. Кукурузные тортильи свежие и горячие. Я соглашаюсь откусить от буррито Джексона, и мы запиваем еду лимонадом «Харитос» – у меня ананасовый, у него мандариновый. Джек спрашивает, как я себя чувствую, не отекают ли у меня лодыжки, и, когда я жалуюсь на незначительную боль в пояснице, робко предлагает подарить мне дорогущую подушку