Не знаю, чего я ожидала, но, войдя в спальню, где все по-прежнему на своих местах, я выдыхаю с облегчением. Прикалываю снимок с ультразвука к стене, искренне надеясь, что не посею его. В отличие от многих женщин я никогда не считала материнство целью жизни. Не воспринимала бездетных как неполноценных. Иным родителям свойственно высокомерие; они обмениваются многозначительными взглядами, когда люди, которым нет необходимости терпеть истерики из-за режущихся зубов и менять подгузники, осмеливаются пожаловаться на усталость. Я понимаю, что семья может быть полноценной, даже если у пары нет детей. Когда-то меня смешила идея, что любовь к ребенку в каком-то смысле чище, сильнее любви к сестре, мужу или даже подруге. Я по-прежнему придерживаюсь своего мнения, но при этом открываю для себя новую разновидность страха – ту, что теперь будет со мной в каждую секунду бодрствования и не преминет просочиться и во сны. Именно этот страх заставлял Ма кричать на Нейта, когда тот приходил домой поздно, не удосужившись позвонить и предупредить, что задержится; именно из-за него папа приехал за мной к моей девятилетней однокласснице в неурочный час, когда я перепугалась и испортила ночевку у подружки. Этот страх я вижу в глазах у Глории, когда она отчитывает Бена за то, что он играл на улице слишком близко к проезжей части. Это ужас, который приходит с пониманием, что ребенка, пусть он уже взрослый и независимый человек, могут у вас отнять, что мир полон опасностей и вы не в силах уберечь свое дитя от всех бед. Вы понимаете, что этот страх иррационален и что он – производное любви. В моем случае мне не к кому будет обратиться за помощью, некому будет помешать мне сорваться, когда наступят трудные времена. В безумие родительства я вступаю одна. И здесь, у себя в спальне, столько месяцев спустя, я наконец понимаю: мои вопросы к Квентину, возможно, никогда не получат ответов, и утешения я тоже, вероятно, не обрету.
31
Доктор Джонсон приходит ко мне во снах. И с мрачным видом подтверждает мои худшие опасения – что я потеряла ребенка или, уже в родовой, что ребенок мертворожденный. Иногда она, одетая в хирургическую форму, перечисляет проблемы со здоровьем у малыша, а причина им – мое поведение. В некоторых снах она является ко мне в белом халате и лоферах и сообщает, что отставание в развитии почти гарантировано. Встреча с доктором Джонсон никогда не вызывает у меня радости. Мое подсознание превратилось в место, которого я старательно избегаю. Если там нет Квентина, значит, там его мать. А теперь еще и доктор Джонсон с ее дурными новостями и губками бантиком. Я просыпаюсь в поту, и мне приходится дотронуться до фотографии с ультразвука, чтобы вспомнить, как дышать. Я по-прежнему стремлюсь к тому, что повинно в моих бедах – какая поразительно жестокая ирония, да? Таблетки, глоток рома, Квентин. Разницы нет.
Мне строго наказано отдыхать, регулярно и полноценно питаться, с чем Ма только рада помочь, и немедленно обратиться за медицинской помощью, если хоть на секунду покажется, будто что-то не так. Дом вновь превращается в проходной двор для моих родных и Би, которая приносит несколько новых комплектов из худи и спортивных штанов размера «икс-эль» и книгу о том, с какой фрукт размером ребенок на разных стадиях беременности. Би помогает мне надеть худи и спрашивает, не хочу ли я оживить свой аккаунт в «Инстаграме», чтобы задокументировать остаток беременности. Это вопрос человека, у которого нет свекрови, готовой сдвинуть горы, чтобы сделать ему больно; этот вопрос адресован человеку, который способен смотреть на свой живот только пару секунд – пока чувство вины не вынудит отвести взгляд. Я мотаю головой, и Би больше не настаивает. Она целует кончики пальцев и прикладывает их сначала к моей щеке, потом к фотографии с ультразвука, а затем уходит. Ее сменяет Нейт. Я все время должна быть под присмотром. Особенно в доме, где столько лестниц.
Букеты из гостиной убрали, но я нахожу несколько лепестков подсолнуха на полу возле камина. Они напоминают мне о Генриетте и радуге тряпочек из микрофибры, которые она использовала для уборки в номере 111, повидавшем и счастье, и безмерное отчаяние. Интересно, думаю я, вспоминает ли она меня с теплотой – или мои злоключения стали поучительной и попросту нелепой историей, которую она пересказывает, попивая красное вино и стыдливо посмеиваясь? Конечно, смело с моей стороны предполагать, будто обо мне вообще кто-то вспоминает. В кухне – аккуратные башенки пищевых контейнеров с жареным рисом, рагу из ямса и супом эгуси [97]. Я накладываю небольшую порцию еды для себя и еще одну – для Нейта, явившегося сюда прямиком из спортзала. Мы сидим за стойкой на кухне, и брат, с полной ложкой риса в руке, пристально на меня смотрит.
– Что такое, Джуниор?
– В смысле – что?
– Ты пялишься.
– Не пялюсь.
Я опускаю ложку в тарелку.
– Нейт.
– Ты не рассказываешь, – говорит он.
– О чем?
– О том, что случилось.
В моем случае «Что Случилось» – понятие довольно растяжимое, и я не сразу понимаю, что конкретно он имеет в виду.
– Можешь уточнить?
– Ты могла ребенка потерять. И не хочешь это обсуждать.
– Я… А что тут обсуждать?
– Я больше не понимаю, что происходит у тебя в голове.
Это не жалоба, просто констатация факта, удобренная любовью и политая тревогой.
– Поверь, ты ничего не упускаешь.
Нейт на миг застывает, затем проглатывает еду.
– Мы раньше друг другу не врали.
Я – та, кого Нейт выбрал в конфиденты своих редких проявлений эмоций, его верный слушатель, хранитель секретов – забывать об этом не стоит. Наше взаимное доверие, и так уже подорванное моим эгоизмом, нельзя считать чем-то незначительным. Брат заслуживает лучшего обращения, чем то, которое я ему оказываю. Когда Нейт, собрав тарелки, отходит к раковине, я не встаю, но решаюсь кое-что сказать.
– Знаешь, как говорят, когда кто-то болел целую вечность и потом наконец умер? «По крайней мере, он больше не мучается».
Звяканье столовых приборов затихает.
– И?
– Короче. Я не могу сказать того же о Кью. Я каждый день жалею, что он не здесь. Наверное, он бы мучился – ну, то есть он явно страдал, раз уж решился… Но я бы все равно предпочла, чтобы Квентин