– Ты упускаешь самую важную деталь, – говорит она сонным голосом. – Ты стоишь всех этих усилий.
Одно из самых ужасающих свойств горя – его способность затаиться до поры до времени, абсолютное нежелание идти прямым маршрутом. Вы просыпаетесь – и да, знаете, что любимый не вернется, – полсекунды, когда вы об этом не думаете, не считаются, – но чувствуете себя нормально. У вас есть силы отдернуть шторы. Вам удается принять ванну и не расплакаться. Вы съедаете завтрак и отправляете сообщения друзьям. Но потом что-то внезапно выбивает вас из седла. Какая-нибудь мелочь – например, любимая песня мужа, которую «Спотифай», запущенный в режиме случайного плейлиста, безжалостно направляет в ваше не ожидающее подвоха ухо. Или нечто куда более весомое – белый конверт в прихожей, который вы замечаете, еще не спустившись со второго этажа, а там письмо, сообщающее, что свекровь решила отсудить у вас прах вашего мужа.
32
Последняя наша с Квентином ссора случилась из-за его склонности пропадать. Вообще-то ссора подразумевает обмен репликами, но в тот раз она напоминала скорее продолжительный монолог. Особенного повода не было – просто мое непреходящее раздражение перелилось через край: я много лет дергала мужа на эту тему, но Кью так и не сподобился исправиться. Я припомнила ему все ситуации, когда он забыл позвонить или написать, все мои панические голосовые сообщения, все часы, которые я провела, разыскивая его. Борясь со слезами, я предположила, что Квентин меня не уважает – иначе почему он не может просто позвонить и предупредить об опоздании? Не имело значения, что эта черта была его неотъемлемой частью, элементом его ДНК наряду с аквамариновыми глазами и гипермобильностью суставов. Не имело значения и то, что глубоко внутри я понимала: Кью поступает так не со зла и не специально. Я изливала на него свое разочарование, а муж сидел с подавленным видом, изредка пытаясь вставить извинения между моими выплесками негодования, и сам едва не плакал от того, как сильно и глубоко меня обижает. Потом, как любая пара, мы помирились. Я не могла долго злиться на Кью.
Но через пару дней, когда я выковыривала форму для льда из морозилки, наговаривая третье по счету голосовое на ту же тему, Квентин уже истекал кровью, и я до сих пор надеюсь, что он так и не услышал сообщений, которые я оставила ему той ночью. Я молю Бога, чтобы его последние мысли не сопровождались моим голосом, впустую грозящим разводом и называющим его эгоистом. Мне так и не удалось объяснить Квентину, что его привычка пропадать так задевала меня, поскольку в глубине души я была убеждена: однажды он выберет не меня. Той ночью Кью выбрал смерть. Я оказалась права. Я думала, у меня еще есть время. Никто не ожидает, что последняя ссора станет действительно последней. Кажется, что пилить супруга можно еще вечность, и вы даже ждете продолжения спора и последующего примирения. Извинений, которые будут шептать вам в шею. И сейчас, глядя на урну с прахом на каминной полке из песчаника, заказанной мужем у каменщика, я готова пожертвовать буквально чем угодно, лишь бы Кью остался жив, пусть и по-прежнему забывал звонить и отвечать на мои сообщения. Но вместо этого меня ждет только перспектива лишиться последней его частички, которую свекровь жаждет у меня отнять.
Тон у Генри Хантингтона почти извиняющийся. Я понимаю, пишет он, что у всех причастных к вопросу сейчас тяжелый период в жизни, что суды обычно не вмешиваются в подобные конфликты, но убежден: упокоиться Квентин Кристиан Малкольм Морроу должен рядом с отцом на давно зарезервированном погребальном участке, который находится на территории поместья Морроу. Семейные традиции и так были попраны, когда я решила кремировать Квентина, и, описывая отданные мной распоряжения, Генри использует слова «абсурдный» и «возмутительный» – это слова миссис Боуз-Морроу, не его, подчеркивает барристер. В итоге у Аспен не осталось иного выбора, ибо все ее мирные и деликатные попытки договориться уперлись в мои упрямство и бестактность. Всякий раз, когда я перечитываю это письмо, меня пробирает смех – «мирной» и «деликатной» называют женщину, которая спустя считаные дни после смерти сына заявила, что жизнь его прошла напрасно, что ему даже не представился шанс исправить ошибку – то бишь решение остаться со мной.
После похорон я, лежа под одеялом, днями напролет вслушивалась в шаги и вдыхала запахи несъеденных обедов и несвежей одежды. Тот период – увеличенные дозировки таблеток, стук зубов по краю стакана, полужизнь в милосердном тумане успокоительных и спиртного. Но вопреки всему. Вопреки всему я, пусть и чуралась собственных родных, пусть сотню раз видела, как Квентин заходит в нашу спальню, и не сразу понимала, что слишком одурманена и не способна отличить реальность от воображения, пусть терпела поток обвинений со стороны Аспен – вопреки всему этому я распорядилась разделить прах Кью на две урны и одну из них, купленную за неимоверные деньги, отправить его матери. Половина моего мужа живет под крышей Аспен, но ей и этого мало.
Письмо зажило собственной жизнью. Через час я уже знаю его наизусть, отдельные фразы крутятся в голове, как бегущая строка с заголовками внизу экрана в новостной программе. Я теряю мысль на середине предложения. Выбитая из колеи, я с трудом продираюсь даже сквозь самый элементарный разговор. Выход из дома кажется неосуществимой задачей; стены вокруг – моя крепость. Я рассказываю о письме родным и Би. Звоню Джексону, который сейчас на островах Теркс и Кайкос, и спрашиваю, знал ли он, что задумала Аспен, но его тон меняется с задорного на настороженный, и я понимаю: Джек не в курсе. Он спрашивает, чем помочь, но что тут скажешь? Его привязанность заслужить непросто. При жизни Квентина Джексон был предан ему, но Кью больше нет, и теперь Джексон разрывается между двумя женщинами, которые отчаянно любили его лучшего друга. Пускай живет свою пляжную жизнь. Я пишу брату и сестре и пытаюсь объяснить им, что выйду из дома не раньше, чем докажу гипотезу Римана или допрыгну до Луны. Рабочий день заканчивается; мое дурацкое, но тревожное сообщение приводит и Нейта, и Глорию ко мне на порог. Вскоре приезжает Алекс со спящими Элли и Беном и устраивает их на диване в гостевой спальне. Последней прибывает Би – стряхнув с волос капли дождя, она заключает меня в объятия. И лишь тогда я осознаю, что вся дрожу. Маме с папой,