К поискам мы с Джексоном подходим методично. Сначала обыскиваем маленький кабинет в задней части студии, отсматриваем журналы учетных записей, вскрываем коробки с документами, жалуемся друг другу на удручающую неспособность Квентина поддерживать в них порядок. Находим мешочек с письмами от фанатов и невесело посмеиваемся, когда Джек зачитывает вслух парочку наиболее восторженных посланий. Я включаю компьютер и щелкаю по ярлычкам рабочих программ. Загружаю календарь Кью. Вся страница во встречах и съемках. Внизу экрана жалостливо мигает напоминание о фотосеминаре. После 31 декабря занято еще несколько дат, и я глухо смеюсь над собственной глупостью. Джексон заглядывает в экран поверх моего плеча и озадаченно смотрит на меня.
– Понятия не имею, чего ожидала. Увидеть в расписании «20:30 – Убить себя» или что-то такое? Идиотка долбаная. – Я свирепо утираю лицо.
Джексон стискивает мое плечо.
– Ева…
– Господи, – говорю я и встаю. – Боже. Здесь ведь нет ничего, правда?
И уже во второй, но явно не в последний раз я расклеиваюсь в присутствии Джексона. Ему приходится обнять меня, чтобы удержать в вертикальном положении, и я льну к другу, пока из меня вытекают остатки наивной, идиотской надежды. Я вновь лишаюсь рассудка, в голове бесконечно крутится мысль: то, что случилось прежде, и то, что случится после, не вызовет такой боли, как мучительное осознание, что вы не обязательно узнаете правду. Правда – это дар, и мой муж утаил ее от меня.
Я убедила Джексона отправиться домой – поспать и избавиться от джетлага – и заставила его пообещать, что он позвонит своему спонсору, а Джек в ответ взял с меня обещание позвонить, когда я буду дома. Выключив компьютер Квентина, сложив на место все документы и чеки, я прислоняюсь к стене и оседаю на пол; отправляю сообщение и наконец позволяю усталости этого дня накрыть меня с головой. Я просыпаюсь от щелчка закрывшейся двери и тихих шагов, движущихся в мою сторону. Луиза садится передо мной на корточки, обхватывает мое лицо ладонями и оценивает бессилие, которое, видимо, сочится из всех моих пор.
– Окей, леди, – говорит она и садится рядом спиной к стене.
– Я вот что нашла. У него в проявочной. – Голос у меня замогильный от сонливости и печали.
Луиза забирает у меня фотографии и медленно их пересматривает. Студию омывает тусклый свет уличных фонарей. Его достаточно, чтобы разглядеть снимки – на всех фотографиях я, все они сделаны в мой прошлый день рождения. Кью не просил меня позировать. Я даже не замечала камеру у него в руках. Но вот она я, смеюсь, корчу рожицы Бену, стою, заключенная в папины медвежьи объятия. Это кто-то другой, подумала я, разглядывая эти фотографии в красном свете проявочной, – забыла, что горе меняет ландшафт лица, все его черты будто немного смещаются.
– Выглядишь совсем другой. Счастливой, – отмечает Луиза, изучая снимки. – Тебе идет.
Опять шаги – на сей раз из темноты выходит Би: кудри уже в чепчике, на лице ни следа макияжа. Я хлопаю глазами.
– Я и тебе сообщение прислала?
– Нет. – Би садится на пол с другой стороны. – Луиза написала. Я с тобой попозже на эту тему поругаюсь.
Я перевожу взгляд с Би на Луизу.
– У тебя есть номер Би?
– Я еще в больнице его взяла. Не надо такое лицо делать, леди. Мне нужен был человек, который предупредил бы меня, если ты опять что-нибудь выкинешь. Я написала Би, потому что не знала, понадобится ли мне подмога отвезти тебя домой.
– С каких это сраных пор я стала подмогой? – негодует Би. Она нащупывает мою руку. – Детка. Ты как?
Луиза передает ей фотографии, и Би просматривает их. Мою руку при этом не отпускает.
– Я заставила Джексона приехать сюда и помочь мне поискать записку. От Кью. – Признание повисает в полутьме. Тишина заполняется моими сдавленными, похожими на икоту всхлипами, и Луиза и Би одновременно тянутся ко мне. Они обнимают меня с обеих сторон, Би утирает мне лицо краешком своей футболки. – Никакой записки не нашлось. Нет никакой записки.
До меня доходит, что я вцепилась в футболку Би. Я ослабляю хватку.
Би прикладывает мою ладонь к своему лицу.
– Мне так жаль, детка. Очень жаль. Очень. Я так тебя люблю.
– Может быть, – говорит Луиза, забирая фотографии с колен у Би, – может быть, он не смог подобрать слов. – Она протягивает мой любимый снимок в этой серии: голова запрокинута, глаза зажмурены, афро рвется наружу из-под ленты, которой я тем утром перехватила волосы. Если долго смотреть на эту карточку, можно услышать мой смех. – Возможно, – опасливо говорит Луиза, – это и есть его «прощай».
Столько месяцев я бичевала себя за то, что не разглядела, не расслышала. И только сейчас я медленно приближаюсь к пониманию, что так оно и было задумано. У Квентина были свои причины, они касались только его, и мне следует поступиться притязаниями на них, если я хочу добраться до этапа, когда смогу жить дальше без ощущения, что бреду по колено в глине. Когда существование не будет отнимать столько сил. Этот процесс вряд ли получится как-то ускорить. Но кое-что сделать можно.
– Мне надо поговорить с Аспен, – произношу я в темно-синий бархат сумерек. Би обнимает меня крепче. Так мы и сидим втроем и смотрим, как Лондон за пределами студии Кью погружается в тишину.
После двух дней напряженной переписки мы договариваемся встретиться в студии Квентина; я пишу в офис Генри Хантингтона, барристер от лица Аспен сообщает, что она покорно принимает («покорно принимает» – оборжаться, да?) предложение о встрече, если та будет организована на ее условиях. Я отказываюсь от встречи у нее дома, в приватном зале ресторана Алена Дюкасса в Дорчестере или в офисе у Генри. Отказываюсь участвовать в битве, где исход предрешен в пользу свекрови. Максимально нейтральной территорией (насколько это возможно) кажется студия – место, где я видела Аспен лишь однажды – на торжественном открытии: она стояла в уголке, попивая шампанское, которое привезла сама (поскольку выбранное мной оказалось слишком беспонтовым), и натягивала на лицо хорошо отрепетированную доброжелательную улыбку, когда кто-нибудь именитый подходил к ней расцеловать воздух у щек и похвалить наряд и гениального сына. Это место, где умер Квентин. Здесь мы обе потерпели крах.
Мои родные ожидаемо притворяются, что не удивлены, и заводят обсуждение, как бы меня защитить – все, включая Би, хотят присутствовать в студии. Громче всех выступает Ма – взывает к Богу и проверяет,