– После смерти Малкольма я пообещала Квентину: я не допущу, чтобы с ним случилось что-то плохое. Я дала ему это обещание, а ты выставила меня лгуньей. – У Аспен срывается голос. – На сей раз я приложу больше усилий. Это мой второй шанс. У этого ребенка будет все, чего недополучил Квентин.
Мне вспоминается фотография Аспен в газетах, сделанная в день похорон ее мужа. Рядом с ней Кью, на его лице написано страдание. Свекровь права. Я понятия не имею, как эта травма повлияла на ее жизнь. Вот только Квентин не позволил ей повлиять на свою.
– Вы ведь меня даже не знаете, – говорю я ей. – И никогда не пытались узнать.
– Мне и не нужно тебя знать. Я знаю, что из-за тебя мой сын перестал бывать дома. Почти перестал. И больше уже не побывает.
Воспитание и чопорность Аспен бессильны перед тяжким грузом отчаяния. Возможно, я навсегда останусь неверным адресатом этой ненависти. Иногда горе бьет мимо цели. Отклоняется от курса, ранит походя, делает мишенями всех вокруг. Своим появлением я ознаменовала кончину Квентина Морроу и рождение Кью. Кью, человека, которого видели сотни. Я стала одной из немногих, кто по-настоящему его разглядел. Я могла бы рассказать Аспен, как ее сын боялся летать, но, страшно потея, выдержал десятки перелетов в разные места, чтобы отснять проекты, которые его мать и сейчас может встретить в журналах и на стенах галерей. Я могла бы рассказать свекрови, как Кью откладывал красные драже «Старберст» специально для меня. Что он так и не научился нормально мыть полы и иногда, умерив свою новообретенную бережливость, предлагал вызвать уборщицу. Что Кью плакал чаще, чем я. Что он был женат на своей страсти к фотографии, а я, по всей видимости, приходилась ему любовницей. Я могла бы рассказать, как иногда его гнев разгорался ни с того ни с сего, но угасал столь же быстро. Я могла бы сказать, что сочувствую глубокому горю его матери. Но я молчу. Аспен надеялась, что бунт Кью будет ярким и быстротечным. И, обнаружив, что ненавидеть во мне нечего – ну правда, – возненавидела с новой силой. Я ничего не могу с этим поделать.
Аспен смотрит на меня, и в ее взгляде нет ничего, кроме презрения. Я олицетворяю все, чего она лишилась. После смерти Малкольма Квентин должен был стать ее спасением, но он выбрал себя, и, поскольку возненавидеть сына Аспен не могла, для этого вполне сгодилась я. Шли годы, а мы все не расходились, нарушая тем самым ее планы. Каждая наша годовщина была предательством. Ей было недостаточно, что он так и не бросил ее; она бы не успокоилась, пока он не бросил бы меня. В конце концов он бросил нас обеих. У меня нет сил возненавидеть свекровь в ответ. Смерть – источник ее неприязни, а может, просто катализатор. Я сознаю, как жестоки обстоятельства. Меня поддерживает неослабная любовь родных и друзей. У Аспен нет ничего подобного. И мне ее жаль. Она никогда не изменится. Через несколько лет мы с ней будем встречаться в специально выбранных местах и общаться через моего ребенка. Худшее уже случилось. Младенец пинается. Внутри расцветает что-то вроде радости.
– Я была бы рада, если бы он оставил вам записку, – честно говорю я. – Вы это заслужили. Мы обе заслужили. Но моего ребенка вы у меня не отнимете. Это не ваш второй шанс. А мой.
Я выдерживаю ее взгляд. И вижу в нем новые письма от Генри, новые звонки посреди ночи с незнакомых номеров. Я – последнее звено, которое связывает ее с сыном. Аспен нелегко принять этот факт, и он и дальше будет ранить ее в самые тяжелые моменты. Куда проще возненавидеть меня, чем себя – за то, что тоже проглядела.
– Мы любили друг друга, – сообщаю я ей, потому что должна сказать это вслух. Любили. Эта любовь была небезупречной. Как и у всех на свете.
Отведенный час заканчивается внезапно. Аспен отворачивается, прячет слезы. Ее водитель подруливает к обочине, она собирает вещи и идет к выходу, чтобы успеть до дождя. Останавливается лишь, чтобы разбитым голосом сообщить: она откроет миру мою истинную сущность.
– Звучит так, будто мне есть чего стыдиться. – Я встаю. – Знаете, Аспен, все могло быть иначе. Квентин мог приложить больше усилий, чтобы примирить нас. Похоже, поддерживая дистанцию между нами, ему проще было скрывать собственные переживания. Но вы тоже этого не заметили, Аспен. Мы обе не заметили.
Когда за свекровью закрывается дверь, я замечаю, что она оставила на столе мое обручальное кольцо. Я надеваю его на цепочку, на которой уже висит обручальное кольцо Кью.
Двадцать минут спустя я все так же сижу за столом. Звонит Дрю.
– Дрю?
– У тебя все хорошо? Она ничего не выкинула?
– Откуда ты знаешь? Я же тебя не предупреждала.
– Луиза сказала, что в курсе только твои близкие.
– Близкие включают Луизу.
– Луиза еще сказала, что ты меня за близкого не считаешь. Давай уже рожай своего ребенка, Мэри, и наваляй Луизе от моего имени.
Я смеюсь – адреналин выходит из меня в виде неконтролируемого хихиканья. К глазам подступают слезы, но в кои-то веки не проливаются.
– У меня все хорошо, – отвечаю я Дрю, и это правда. – Все нормально.
Когда я запираю дверь, к обочине подъезжает черный кэб, из него выходит Глория. Она все-таки перевернула землю вверх дном.
– Добро пожаловать в мир живых, – говорит она.
Я качаю головой.
– Торопишь события.
– Возможно. Но вряд ли. Поедем домой?
Сестра берет меня под руку.
Эпилог
Наутро после рождения дочери я держалась за пальчик на ее ноге и как можно тише хватала ртом воздух. Это столь же важная деталь, как и форма для льда в день смерти ее отца, ведь на протяжении многих дней после появления малышки на свет (воды отошли почти на четыре недели раньше срока, когда мы отмечали день рождения Би в мишленовском ресторане, куда нам теперь путь заказан) я ужасно боялась собственного ребенка. Она была такой крошечной. Существовал миллион способов ей навредить. Я смачивала младенческие кудри собственными слезами. У малышки глаза отца, и, когда она впервые посмотрела на меня, мне показалось, что дочь безмолвно меня укоряет. Возьми себя в руки, Ма, вместе справимся.
Для Квинн (так зовут малышку) я – утешительный голос и губы, что прикасаются к ее