– Что будем делать? – осведомилась я у нее.
– Ты держи рот на замке, ясно? Даже не думай настучать Ма и папе. Сама знаешь, что случится.
Я знала. И продолжала хранить этот секрет, но поставила себе цель – быть добрее к младшему брату – и стала подкладывать ему на тарелки с обедом дополнительную куриную ножку и гладить его школьные рубашки вместе со своими. Принимая выглаженные рубашки, он таращился на меня, но я отмахивалась, словно это какая-то ерунда, словно я занималась глажкой от скуки, а не для того, чтобы дать Нейту понять: его любят, он не один.
– Не раздувай из мухи слона, Джуниор, – говорила я ему. А он закатывал глаза.
Однажды вечером Глория приперла Нейта к стенке – после того как ничего не подозревающая тетушка привезла его домой после тренировки по крикету. Что было весьма в духе Нейта: пусть ему каждый день надирали в школе задницу, он ни за что на свете не упустил бы возможность воспользоваться всеми преимуществами учебы в частной школе – и место в команде по крикету тоже к ним относилось. Глория спросила, откуда у Нейта ссадина на щеке, и оборвала его прямо посреди рассказа о том, как ему прилетело по лицу калиткой [22].
– Прекрати, Джуниор. Мы знаем.
– Что знаете?
– Хватит, Нейт, перестань.
– Я не знаю, о чем ты… – Он умолк. Глорию не переспоришь. Если она загнала вас в угол, лучше прикусить язык, пока не поздно.
Нейт перестал прикидываться, что все путем, и застыл там, с рюкзаком, свисающим с плеча, маленький и жалкий, каким я никогда прежде его не воспринимала. В то время лицо у него было еще по-детски пухлым – ну просто херувим. Помню, в тот момент я чуть не расплакалась – едва не прокусила себе губу, пытаясь сдержать слезы.
– Не говорите Ма с папой, – попросил Нейт. Его убитый голос соответствовал облику.
Ябедничать было не в стиле Гло, поэтому она попыталась превратить Нейта в свой личный проект «из лузера – в герои». Глория научила его бить прямой левой, уклоняться и подныривать, велела забыть про удары ниже пояса, если он не хочет прослыть падлой. «Ты меня не слушаешь!» – орала она на него, а он только куксился в ответ. «Да какой смысл, – тяжело вздыхал Нейт – ребенок, который знал, каково это, когда в школе об тебя чешут кулаки каждый божий день. – Я ведь один против всех».
После того как Гло, негодуя, удалялась восвояси, я проскальзывала в комнату Нейта и сидела там, пока он лил тихие злые слезы, и мы не обменивались ни словечком, но иногда брат позволял мне держать его за руку.
– Ты только все портишь! – кричала я Глории, когда мы возвращались в нашу с ней комнату. Я специально дожидалась, пока она окажется в самом неудобном положении – расстегнет лифчик или начнет собирать волосы в платок.
Она смотрела на меня как на тупую, а потом бессильно роняла руки.
– Его прибьют, если он не научится давать сдачи. Этого ты хочешь? – Не дожидаясь моего ответа, Гло отворачивалась. – Он должен научиться защищать себя.
Мы засыпали, ненавидя друг друга.
По иронии судьбы, в тот день, когда Нейт ввалился домой в пиджаке с оторванным рукавом, Ма была дома – вернулась с работы раньше обычного. Мы с Глорией попытались отвлечь ее, даже предложили сгонять вместе на рынок в Брикстоне [23], но эта идея лишь пробудила в ней подозрения – она знала, что мы скорее налысо побреемся, чем добровольно согласимся таскать на себе коробки с ямсом и плантанами [24]. Увидев лицо Нейта, Ма выронила кухонное полотенце, которым промакивала мокрые шпинатные листья. Синяк у брата на скуле стремительно наливался кровью, губа была разбита, но, несмотря на травмы, он весь сиял от гордости. Заметив, что Ма дома, Нейт ненадолго застыл – Ма становилась мрачнее с каждой секундой, – но улыбку с его лица не стер бы и промышленный растворитель.
Ма потребовала детальный отчет. Имена, даты рождения и словесные, чтоб их, портреты виновных. Протирая пропитанными спиртом ватными дисками истерзанное лицо Нейта, она уже вовсю планировала месть, осуществить которую способна только африканская мать. Зато Нейт буквально источал торжество – все остальные эмоции отошли на задний план. Мы давно не видели его таким радостным – пытаясь вывернуться из хватки Ма, тембром на три октавы выше привычного брат поведал нам следующее: все те же и все там же дразнили и поддевали его сильнее обычного, называя нюней, ушлепком и жирным ниггером, и Нейт наконец дошел до точки кипения. Не задумавшись о последствиях, он врезал по морде ближайшему то ли Тристану, то ли Таркину, то ли Руперту.
– Я и сам не понял, что случилось! – пищал Нейт из-под нависшей над ним Ма. – Они меня тоже били, но я дал им сдачи! Всем дал! И победил!
Ма уронила руки.
– Победил, Натаниэль? Это, по-твоему, победа? – Ее акцент становился заметнее, когда она была раздражена или расстроена.
Испортить Нейту настроение было невозможно. Он отмахнулся от Ма и продемонстрировал нам свои разбитые, сочащиеся кровью костяшки, словно то были его личные трофеи.
– Я победил, – заявил он тоном, не допускающим возражений.
Вернувшись домой, папа увел Нейта в гостиную, где провел с ним долгую беседу, из которой мы с Глорией, как ни напрягали слух, не смогли разобрать ни словечка. После напряженного семейного ужина – все пялились на вконец затекший глаз Нейта – родители отправили нас спать, желая наедине посовещаться о том, сколь многого не знают о собственных детях, а Нейт прокрался к нам в комнату и, скрестив ноги, уселся на пол.
– Ну и? – осведомилась Глория.
– Ну и ничего. Никаких наказаний, – весело