И впрямь можно было подумать, что перед вами человек.
Так бывает, когда в стакан с прозрачной дистиллированной бессмысленной водой капнешь капельку йода. Эта капелька ничтожна, но вся вода меняет цвет.
Вот такая поза.
28
– А ты сегодня спешишь?
– Это хорошо. Может быть, ты проводишь меня до дома? Заодно прогуляемся. Погода ведь хорошая.
– Ну пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!
– Нет, я не люблю гостиницы. Я люблю, чтобы было как дома. Поэтому мы тут квартиру сняли, а не номер.
– Ну с подружкой. Я же тебе говорила, что мы сначала вдвоем приехали.
– Проводишь меня, и я покажу тебе свое окошко.
– А там малюсенькая квартирка, с двумя окошками в переулок и одним во двор. Зато есть и кухонька, и настоящая ванна, а не душ, и кровать. А на окнах стоят фиалки. Я очень люблю фиалки. А они там на каждом подоконнике.
– Ну да, похоже на номер в гостинице, но все-таки это квартира. А еще она в самом центре, и я могу всюду гулять.
– Как зачем гулять? Неужели, когда сидишь дома, у тебя не возникает ощущения, будто ты пропускаешь что-то важное?
– Да ты шутишь! Я всегда гуляю. Особенно после театра люблю прогуляться.
– Да ты что! Это же такие эмоции. Я, знаешь, даже выстроила себе все эмоциональные движухи в подобие иерархии. В самом низу у меня видосики из инета. Их очень легко посмотреть, но и толку в них нету.
– Да, я тоже так думаю. Потом фильмы. Они дольше, надо заморачиваться, зато получаешь предсказуемые эмоции.
– Ну, дослушай. А на самом верху театр. Тут надо еще и идти куда-то, и сидеть долго-долго в темноте и тишине. Зато ты можешь получить настоящие непредсказуемые эмоции.
– Ну зачем так странно? Нет, я хожу всегда на разные спектакли. Именно чтобы получать разные эмоции.
– Ты даешь! А зачем тебе предсказуемые эмоции? Это же скучно.
– Может, и логично, но скучно же. Даже теперь еще скучнее стало, когда ты так сказал.
– Потому что логично.
– Ну ладно, пойдем. А можно я сегодня заплачу за чай? Я же тебя позвала.
– Ну как знаешь.
– Возьми меня, пожалуйста, под руку.
– А это очень приятно, когда кто-то сильный, живой и теплый поддерживает тебя под руку. Если не хочешь, не надо. Я просто так попросила.
– Видишь, как хорошо. Я не быстро иду?
– Нет, недалеко. Через два переулка.
– Ну, не отстраняйся ты так. Что ж ты такой пугливый? Я же совсем немножко прижалась. Согреюсь и опять буду в километре от тебя. Как благородная дама.
– А смеюсь, потому что смешно.
– Будешь теперь пахнуть моими духами. Страшно?
– Не сердись.
– А вот и мое окошко. Как обещала. Тебе нравится переулочек?
– Мне тоже. Потому что он уютненький.
– Давай я тебя в щечку чмокну на прощание.
– Потому что ты такой смешной, когда смущаешься. Ты бы себя видел. А мы завтра в кино сходим? Если не хочешь, то не надо…
29
Андрей Викторович стоял перед Дашей у двери ее подъезда, только что чмокнутый, и первый раз в жизни задумался о смерти. Запали все-таки в его математический мозг Дашины слова про истории. Особенно про истории о смерти.
Он вдруг осознал, что действительно до сих пор видел смерть только глазами жизни.
Как ребенок, который говорит родителям, что вот он умрет и они пожалеют. В этом представлении смерть является просто шагом, но все действующие лица продолжают жить – папа жалеет о том, что был строг, мама плачет, а сам ребенок злорадно хихикает.
Андрей Викторович свою смерть представлял, конечно, не так, но все-таки похоже.
Вот он умер, и без него стоит пустая квартира.
Глупая бухгалтер Наталья Сергеевна поплачет, а потом будет всем в офисе рассказывать, как она страдала, пока он был жив. Акционер соберет всех и скажет, что умер прекрасный человек.
Даша, наверное, тоже, когда узнает, будет плакать, моргая мокрыми ресничками, и прикроет рот ладошкой.
Тут главное – следить, чтобы уборщица продолжала приходить и убирать квартиру раз в неделю. Иначе все пылью зарастет.
На этой мысли Андрей Викторович остановился и понял, что он размышляет о смерти неправильно. Скорее всего, все будет не так.
Он попытался представить, а как же все будет по-настоящему.
Ему показалось, что в лучшем для него случае он повиснет в липкой жиже и будет висеть так абсолютно один. Всегда. Без возможности докричаться хоть до кого-то, потому что рядом с ним не будет никого. Никогда. Дышать будет трудно. Скорее всего, он будет задыхаться, но не сможет отключиться. Запах жижи, похожий на запах керосина, будет проникать в ноздри, но не будет до конца убивать. Если бы он страдал клаустрофобией, ему бы даже стало плохо. Но он клаустрофобией не страдал.
На такое он надеялся наказание за ту жизнь, которую вел.
В худшем же для него случае ему придется мучиться еще и физически. Так как он не переносил жару, то начал опасаться, что будет очень жарко. Но не настолько, чтобы сгореть до конца.
А в случае чуда, то есть в случае, когда по какой-то причине наказание он не получит, Андрей Викторович надеялся, что сможет хоть как-то общаться. Хоть с кем-то. А лучше всего – с Богом. В жизни он общение не очень-то терпел, но в смерти, он это точно знал, общение ему будет очень и очень нужно.
Он представил, как на него льется бесконечно теплый свет, а ему не жарко, потому что можно разговаривать. И они молча разговаривают. Целую бесконечность, потому что это хорошо.
Андрей Викторович даже вздохнул в надежде на чудо. Вздохнул незаметно, украдкой, подглядывая за Дашей исподлобья.
Заметив ее губы, немного припухшие после вчерашнего удара, он подумал еще об одной стороне слова «смерть».
Придется ведь умирать.
Как-то с коллегой они хоронили начальника. Похоронили удачно, конечно же. А потом стояли и смотрели на могилу с фотографией. И Андрей Викторович неожиданно для себя вдруг почувствовал необходимость что-нибудь сказать. Все-таки кладбище.
И сказал положенную в таких случаях короткую и грустную речь. Мол, Николай Михайлович на фотографии как живой, и улыбка его такая же стебучая.
Начальник любил пошутить, пока не умер.
– Блин, умирать не хочется, – ответил на это коллега, затянулся поглубже сигаретой, откинул ее резким движением в сторону урны и добавил: – А придется. Пойдем отсюда.