Дача Андрея Викторовича разительно отличалась от этого волшебного домика.
Бабушка с дедушкой купили покосившийся некрашеный деревенский дом, внутри которого была печка. Печка была самой крепкой частью этого дома. Все остальное в нем, казалось, должно развалиться в ближайшее время.
Так и жили все лето.
А к августу Андрей Викторович забыл про нее, и про домик ее забыл, и про окно. Даже в каком дворе находится ее школа и какой номер ее дома, забыл.
И ему тогда стало хорошо.
Все это вмиг взвихрилось в голове Андрея Викторовича, когда Даша поднесла ко рту мороженое в вафельном стаканчике. Как кошка.
Подлая память.
И Даша такая красивая.
Интересно, как там поживает та девочка сейчас?
Наверное, постарела.
Андрей Викторович подумал, что и он, наверное, постарел, но она должна была постареть больше. Потому что он не был такой красивый в детстве. А она была.
Наверное, она подросла и к концу школы влюбила в себя всех парней. Золотистые локоны обрамляли ее благородное личико с черными ресничками, а парни поглядывали и сходили с ума.
А потом она, наверное, подстригла свои золотистые локоны покороче. А потом, возможно, отпустила их подлиннее. А потом, скорее всего, сделала по моде. А потом распустила их так, как носила в школе. Потому что у нее было такое настроение.
А потом, наверное, какой-то из парней, тот, который понаглее, потому что тоже красивый, пошел качаться в тренажерный зал, чтобы понравиться ей больше, чем другие.
Ей-то особо, наверное, и не нравился никто. Поэтому он, получается, пошел подкачаться, чтобы вообще ей понравиться хоть как-то.
А потом он, наверное, взял да и понравился. Потому что он еще и понаглее, чем другие. Он поэтому, наверное, и заговорить с ней нормально решился. Не то что остальные.
И вот из-за всего этого он, наверное, только и смог на ней жениться. Потому что с такой, как она, все вообще заговорить боялись, а он единственный заговорил.
А ведь ей могло и не повезти – никто бы не заговорил. Как не заговаривают с совсем красивыми. От этого совсем красивые очень страдают до самой старости. Или сами со всеми пытаются заговаривать.
Но она наверняка не страдала. Она вышла замуж за этого подкачанного наглеца. А так как, кроме этих двух качеств, он другими талантами, естественно, не обладал, она в какой-то момент очень расстроилась.
Она, наверное, с одной стороны, понимала, что в целом ей повезло. Хотя бы замуж-то вышла и детей нарожала. Ведь она, наверное, к тому времени уже нарожала детей. И потому она, с этой одной стороны, могла понимать, что вообще-то хорошо получилось. Но, с другой стороны, наверное, она поняла и то, что этот подкачанный наглец уже давно не так подкачан, он теперь просто наглец.
Да и наглец-то он так себе – он уже и некрасивый, и не подкачанный. Нет поводов для наглости, можно и по роже за наглость отхватить. Вот он уже и никакой. Бывают, в общем-то, и понаглее.
И волосы у него на спине вылезли. И живот появился с вертикальной впадиной в районе пупка. И ноги стали тонкие, а еще и выяснилось, что они волосатые. И на макушке сквозь волосы стала видна розовая кожица. И изо рта стало пахнуть, потому что все наглецы питаются в основном пивом.
Она тогда и расстроилась.
Наверное, она тогда стала ему сначала получше готовить, чтобы ухаживать за ним, чтобы, может быть, он стал не такой бессмысленный. Или чтобы хотя бы изо рта не так сильно пахло. И тогда, наверное, она и сама стала объедаться. И сделалась, наверное, толще, чем нужно, чтобы считаться, как раньше, красивой.
И вот теперь она живет такая. Если не умерла. И утешается тем, что хотя бы дети ее любят.
Он посмотрел на Дашу и стал думать о ней.
Вот она перед ним.
Красивый острый подбородочек с маленькой ямочкой, подтянутые губки, немного бантиком, высокий белый лоб, огромные глазищи, ресницы, брови… Он вернулся к глазам и украдкой посмотрел в них.
Глубокие черные глаза, которые, не отрываясь, весь разговор заглядывали ему прямо в мозг.
Она шевелит губами, когда говорит, и слегка потряхивает локонами. Они у нее тоже белокурые.
А иногда убирает выбившийся на лоб локон, отодвигая его тонкими белыми пальцами влево. Левой рукой, соответственно, думает Андрей Викторович.
А когда она не отодвигает локон, она наклоняется чуть вперед. Вот она уложила руки на стол и заплела их косичкой одна в другую, прикрыв грудью, потому что наклонилась вперед, как бы наседая на Андрея Викторовича.
Он залюбовался.
Так же машинально, как и с той девочкой, его мозг стал выполнять свою обычную работу. Он попытался представить, какой Даша станет в старости.
С девочкой он смог. Даже, скорее всего, угадал. Потому что это логично.
А с Дашей не смог. Сбитый с толку мозг просто и тупо пытался нанести морщины на ее лицо. Но даже это не получалось.
У Андрея Викторовича аж голова нагрелась.
Мозг надевал на Дашу роговые очки, но они смотрелись вполне элегантно. Мозг накидывал на нее старую драную кофту, но она очень изящно обтекала стройную фигурку. Мозг в таком случае пытался добавить точеной фигурке жирка. Но жирок добавлялся в такие места, что Андрей Викторович чуть не капнул слюной себе прямо на ладони, уложенные на стол в привычном расслабленном состоянии.
Андрей Викторович подобрал нижнюю челюсть поближе к верхней, постаравшись не щелкнуть зубами и, что было бы еще хуже, не чмокнуть губами, как это делают старики.
Он решил выключить свой дурацкий мозг и после этого слушать Дашу чем-то другим, он еще не выбрал чем.
Потом он подумал, что выбирать, чем слушать, в данном случае будет неправильно. Романтические поэты ведь полагают, что слушать должно сердце. Пусть оно и слушает.
После этого он спокойно сосредоточился на выключении мозга.
Не так-то это поначалу было просто. Он даже понял, зачем люди иногда пьют алкоголь.
Но мозг вдруг сам, заметив в очередной раз, как Даша поправляет локон, заискрил и выключился.
32
– Проходи.
– Ну вот так я тут и живу. Надевай тапки и руки мой, жду на кухне.
– М-да, в тапках я тебя еще не видела…
– Зато я без каблуков теперь по сравнению с тобой вообще как гномик. Посмотри. По плечо.
– Садись к окну.
– Я люблю отсюда на улицу смотреть. Особенно вечером. Все-таки центр Москвы. Тут постоянно что-нибудь да происходит. То девчонки в