Если подвести итог сравнению, в Москве очень много энергии и усилий, или, как принято сейчас говорить, обозначая факты словами без особого смысла, много ресурсов было потрачено на разговор. Некоторые от разговоров даже подустали, а водитель без гудка и вовсе выбился из сил. Но зато в Москве имущество и велосипедисты не были повреждены.
В Питере получилось все менее энергозатратно, но зато более эффективно.
А про график Андрей Викторович вспомнил, глядя на Дашу. Сам не зная почему, он вдруг подумал, что выбивается из графика.
Андрей Викторович даже наморщил лицо. На его лице это выглядело просто – немного приподнята верхняя губа. Как будто он склонил лицо над унитазом в общественном туалете и принюхался.
Даша, видимо, сочла это выражение расстройством из-за дедушки, который перестал ходить привычной дорогой, и сочувственно закивала.
Глаза у нее были на мокром месте, и она еле сдерживалась, чтобы не заплакать.
А Андрей Викторович думал о том, что он уже два часа и одиннадцать минут назад должен был отправиться на еженедельную субботнюю прогулку с Чистых прудов на Новый Арбат.
И сейчас, завтракая в неположенное время в неположенном месте с неположенной женщиной, да еще и после неположенной ночи, он наморщил верхнюю губу.
Такого с ним никогда не случалось.
Он так стремительно засобирался на улицу, что, казалось, даже напугал чем-то Дашу. Или не напугал. Нет, как минимум встревожил.
У нее это на лице было написано.
36
– Ну не спеши так, пожалуйста!
– Такое впечатление, что ты недоволен. Ты не хочешь, чтобы я тебя провожала?
– Что почему? Ты мне даже одеться толком не дал! Ну не молчи. Ты обиделся?
– Я просто не могу так быстро собираться. Я же все-таки девочка.
– А потом еще бежать.
– Мы как Пятачок с Винни Пухом.
– А куда ты так спешишь? У тебя дела?
– Ну, давай, пожалуйста, пройдемся не спеша. Хочется напоследок.
– А потому что завтра мне улетать уже нужно. Отпуск закончился. Работа. Мне же надо на что-то жить.
– Нет, билеты пока не купила.
– Спасибо. А то у меня деньги последние остались. А так я смогу еще что-нибудь вкусненькое себе позволить. А может быть, даже куплю себе какой-нибудь сувенирчик.
– На память о Москве.
– А я никогда обратные билеты сразу не покупаю. Вот такая я легкомысленная. Зато, если мне не понравится, могу улететь раньше и не сдавать билеты.
– Да, странная. Ну уж какая есть. А теперь у меня есть ты, поэтому стану логичной, правильной и взрослой.
– А ты билеты сам заказывать будешь?
– Просто хотела тебе рассказать, как…
– Поняла. Спасибо.
– В бизнес-классе? Я никогда не летала в бизнес-классе! Спасибо тебе, спасибо-спасибо-спасибочки! Вот…
– Ха, опять покраснел.
– Ну и что, что при всех. А я вот расчувствовалась при всех, поэтому так. А ты ко мне потом прилетишь?
– Честно-честно?
– Потому что я хочу знать.
– Потому что!
– Ты же видишь, я не улетела раньше. Я даже позже улетаю. Значит, все понравилось. Особенно ты понравился!
– Не знаю, как спросить… Мы ведь с тобой еще увидимся?
37
Андрей Викторович первый раз в жизни чего-то не ожидал. Хотя должен был.
Понятно же было, что Даша должна уехать. Понятно и то, что уехать она должна довольно-таки скоро.
Но он почему-то не ожидал.
Они шли рядом по весеннему московскому переулку, потихоньку приближаясь к Тверской. Потихоньку, потому что Даша не давала ему идти быстро.
Со стороны и не отличишь от тысяч других весенних московских пар. Он идет спокойно. Широкий, даже массивный, с квадратным лицом, без выражения.
Она, взяв его под локоть, прижавшись к нему всем телом, даже голову на плечо положила. Все-таки. Хрупкая и длинноногая. Выражение лица чуть расстроенное, чуть грустное, но с легкой улыбкой. Ее улыбкой – когда губы тянутся не вверх, а в стороны.
Бредут они нога в ногу. Из-за Даши. В сторону Тверской. Туда, где Мессерер почти всегда держит гагачий помет в руке. Потому что очень опрометчиво высовывает руку из укрытия.
Когда она спросила его, увидятся ли они еще, ему захотелось обнять ее как ребеночка. Обнять крепкокрепко и сказать, что, конечно, они увидятся, конечно, он будет рядом и никогда-никогда никуда не денется, а она может не волноваться, что он куда-нибудь денется.
Она и спросила-то как ребенок. Так могла спросить маленькая девочка. Которая ела мороженое. И глазки на мокром месте.
Он вспомнил, как в детстве, когда он был на даче у бабушки, а мама приезжала к ним только на выходные, он заранее начинал по ней скучать в воскресенье.
Мама тут. Вот ведь она. Но ты уже знаешь, что она уедет, и начинаешь думать, что будешь сидеть на березе и смотреть на шоссе, где их с папой машина не спеша ползет по изгибам дороги от поселка. А ты останешься тут один, без мамы. И ты скучаешь, хотя мама ведь пока тут. Вот ведь она. Скучаешь заранее.
И по Даше он мгновенно начал скучать заранее. Как только она спросила, увидятся ли они еще когда-нибудь. Спросила как маленькая девочка. Как ребеночек.
Он, конечно, не обнял ее. Он спокойно взял ее за плечи, посмотрел прямо в голубые глаза сквозь очки, надетые на носик, и сказал слово «да».
Вот такая неожиданность.
Такой всплеск чувств не захватывал Андрея Викторовича с детства. С тех пор, как мама уезжала, а он скучал по ней заранее. Только сейчас было сильнее. Он ведь даже взял руками ее за плечи и ведь даже в глаза посмотрел. А с мамой он себе такого не позволял.
И вот теперь они бредут по весеннему московскому переулку, Даша немножко грустная, но улыбается, потому что солнышко и потому что он сказал «да», а Андрей Викторович ошарашенный и задумчивый.
Он все думал о маме.
Тогда давно, когда она уезжала, она ему обещала. Это было так давно, что он забыл – и вспомнил только сейчас.
Когда он, маленький и серьезный, спрашивал ее, увидятся ли они еще, она ему, смеясь, говорила, что, конечно, увидятся.
А он тогда, такой же маленький и такой же серьезный, не смеясь, спрашивал, а скоро ли они увидятся. А она ему с улыбкой отвечала, что время для всех течет по-разному. Для него оно тянется, а для нее бежит. Поэтому для нее они увидятся скоро, а для него может так показаться, что не очень скоро. Но на самом деле очень