Мне было по-настоящему больно от того, что я догадывалась, как страдает из-за моего несовершенства Святослав. В отличие от меня, он не сдавался в плен темным эмоциям – дарил мне сочувствие и добрую улыбку. И тогда мне становилось еще хуже. Я понимала, что подвожу его, не оправдываю возложенных на меня надежд.
– Мы можем провести ритуал. Древний ритуал очищения. Тебе сразу станет легче, – обронил как-то Святослав.
Я была согласна. Конечно, согласна. Ну еще бы.
Глава 21
Никогда раньше я не ловила таких ярких флешбэков. Калейдоскоп событий в моей голове… Кто его запустил? Отчего стертые, тщательно вытесненные воспоминания вдруг проявились так ясно и отчетливо, будто снимки, вышедшие пару минут назад из Фуджи Инстакс Мини.
Это из-за пахнущего смолой дыма? Или, может быть, всему виной одуряющий жар, идущий от раскаленных камней? А вдруг все то, что я, казалось, забыла навсегда, мне явилось по воле Минги-Тау? Ну а что? Ведь камни, сложенные в форме пирамиды, были, как сказал наш гуру, принесены именно со склонов Эльбруса.
Невысокую круглую постройку я видела в лесу, где мы собирали хворост, и до этого. Только я думала, она – древняя. Вроде дольменов – культовых сооружений, про которые нам рассказывали на уроке истории в школе. Оказалось, что строение соорудили дети Минги-Тау. Они возвели полусферу из камней, а затем обмазали ее глиной. Получился купольный шалаш, в который невозможно войти.
Упс. Как же тогда мы со Святославом очутились внутри? А мы вползли туда на четвереньках. Сначала он. Через пять минут – я.
Эти пять минут мне понадобились, чтобы раздеться. Полностью. Догола.
Конечно, мне не хотелось.
Разумеется, я стеснялась.
Только Святослав сказал, что, если я этого не сделаю, ритуал очищения не сработает. Магия Минги-Тау будет бессильна. Волшебство не сумеет проникнуть в каждую клеточку тела.
А я так горячо желала избавиться от скверны. Так жаждала отрешиться от тьмы внутри меня. До дрожи в ногах и руках мечтала о свободе от слабостей, соблазнов и прочей грязи.
И я разделась.
У меня на это ушло целых пять минут. Я каждую секунду оглядывалась, опасаясь, что кто-нибудь вот-вот выйдет из-за деревьев. Я ощущала чужое присутствие. Ведь кто-то же распалил костер у купольной постройки перед нашим приходом сюда.
– Амина, мне приходится слишком долго тебя ждать.
Строгий голос Святослава заставил меня в спешке побросать одежду в траву и, отбивая колени, вползти через узкий лаз во чрево глиняной полусферы.
Одуряющий аромат, смолянистый и терпкий, ударил мне в нос.
Я успела разглядеть пирамиду из камней в центре крошечного помещения и фигуру Святослава позади нее. В ту же секунду на меня тяжелым матрасом навалилась темнота – черная и густая, удушливая и липкая. Лишь потом, после того как ритуал уже закончился, я узнала, что кто-то завесил вход двумя толстыми одеялами.
Аромат смолы усилился многократно. По спине поползла струйка пота.
– Нащупай циновку и усаживайся. – Голос Святослава звучал точно издалека.
Я пошарила ладонью по полу, нашла небольшую жесткую подстилку, плюхнулась на нее попой, подтянула к себе колени и обняла их руками.
– Расслабься, – приказал Святослав. – Расслабься и ощути дыхание отца нашего Минги-Тау.
На меня и вправду будто кто-то дышал. Кто-то вроде дракона. Жар шел от сложенных пирамидой камней.
От запаха смолы мутило, духота оглушала, волны горячего воздуха туманили разум.
Раздалось ритмичное звучание там-тама, и темнота вокруг меня принялась раскачиваться и вибрировать.
Пытаясь справиться с головокружением, я закрыла глаза, и в тот же миг в голове у меня сработал тумблер, который запустил ленту флешбэков. Калейдоскоп воспоминаний из того времени, когда мама жила с нами, сложил для меня первый узор.
Вот я, еще совсем малышка, леплю куличи в песочнице на детской площадке. Черепашки, цветочки, собачки… Я знаю, что мама сидит позади меня на скамейке и любуется, как здорово у меня получается.
– Ма-а-а, правда, красиво? – весело кричу я и оборачиваюсь.
Мамы нет.
Ее нет на скамейке возле песочницы, нет на площадке, нет нигде.
Я растерянно кручу головой, потом бегу вдоль низкого заборчика, заглядываю за горку, высматриваю знакомый силуэт вдали.
Мамы нет, нет, нет.
Я совсем одна. Я навсегда останусь в этом незнакомом дворе. Буду бродить между лавочками, качелями и горкой, пока не умру.
Я отчаянно реву, размазывая кулачками слезы и сопли по щекам.
– Испугалась? – Я убираю ладошки от глаз и вижу перед собой смеющееся мамино лицо. – Испугалась, что мама пропала? Любишь маму?
Я все еще рыдаю. Меня трясет так сильно, что в калейдоскопе меняется узор.
И вот я уже сижу на кожаном диванчике в парикмахерской «За стеклом». Из моего угла справа от вешалки видно, как вокруг маминого кресла кружит женщина с ножницами в руках. Ножницы весело порхают, то и дело легко касаясь с приятным мелодичным звяканьем белокурых локонов.
Только ножницам не сравниться… нет, не сравниться с нежным и певучим маминым голосом, с ее милым музыкальным смехом. Смехом, который время от времени доносится до меня волшебным золотым колокольчиком.
Мама болтает с сидящей в соседнем кресле подругой. Хвалит ее наряд, восхищается ее фигурой, радуется тому, что они наконец выбрались куда-то вместе.
– Нам надо чаще встречаться, дорогая. Ты как солнышко. Я о тебя греюсь.
Я думаю о том, как здорово иметь лучшую подругу.
Я мечтаю, что, когда вырасту, у меня в жизни непременно будет такая же теплая дружба.
– Господи, еле вытерпела. Как она меня раздражает! У нее рот вообще никогда не закрывается. Будто кому-то интересно, что она там купила в Милане и кого она там встретила на фуршете у мэра. Воображала! Лучше б пяток кило скинула, жирная корова, – говорит мама по дороге домой.
От неожиданности я вздрагиваю. Узор в калейдоскопе меняется снова.
Мама забирает меня из садика. Мы выходим на улицу и садимся в машину. В здоровенную черную машину. Чужую.
Чужая машина.
Чужой смех. Вместо волшебного золотого колокольчика – хохот вороны из мультика «Мешок яблок».
Чужая ладонь на мамином колене.
Машина подскакивает на ухабе, кусочки цветного стекла в калейдоскопе приходят в движение. Передо мной – новая картинка.
Мамин силуэт обрамлен дверным проемом. Силуэт виден не полностью, – его загораживает огромный чемодан.
– А как же Вика? Тебе что, совсем ее не жаль? – слышу я папин голос.
– Дорогой мой, жизнь одна. Я предпочитаю жалеть себя. И потом… я же знаю, какой ты ответственный. Ты о ней отлично позаботишься.
Сердце пропускает удар,