«Я ни на минуту не забывал, с кем имею дело»
Мы должны перебрать в памяти все разговоры с Гаянэ – вплоть до самых пустячных реплик. А что, если мы выдали себя каким-нибудь неосторожным замечанием или жестом?
Даню решительно возразил. Все разговоры с Вильмой и Гаянэ он проводил по заранее намеченному плану обработки, утвержденному профессором. Никаких импровизаций не допускал. Круг тем был строго определен и не имел никакого отношения к нашим служебным секретам.
Я сказал, что, разговаривая с о.а.-1, ни на минуту не забывал, с кем имею дело. А с Вильмой обменивался репликами только в присутствии Даню.
– А между собой вы не вели неосторожных разговоров? – спросил Веласкес. И, не получив ответа, почесал затылок под париком. – Судя по всему, Гаянэ догадалась, кто вы такие.
Даню издал шипящий звук сквозь зубы:
– С самого начала она не нравилась мне. А теперь я уверен… она и бельгийка были связаны с Баном. И узнали от него о нашей акции.
– А как насчет самого Бана? – спросил я. – Выяснилось?
В этот момент в комнату вошел Ренуар.
– А что еще выяснять, – буркнул он. – Он уже в аду и выполняет поручения по своей специальности – пытает грешников.
– Я не об этом. Кем он был подослан к нам?
Веласкес вздохнул:
– Жалко, что не удалось допросить его перед смертью. Но сомневаться не приходится. Он не был с самого начала советским призраком… судя по его делам в Алжире, Анголе и Индокитае. Вряд ли Москва могла давать ему такие задания хотя бы для маскировки. Скорей всего, его перевербовали здесь. Интересно только – на чем его взяли?
Ренуар усмехнулся и сказал ласковым басом:
– Давайте вернемся к… пока живым. Я доложил обо всем Командору, и он согласился с моими соображениями. Насчет девицы вопрос ясен, надо действовать немедленно. Кстати, выяснилось, что ее отец сражался против немцев в Греции, но погиб после войны.
В результате короткого обсуждения был составлен следующий план: завтра утром я звоню о.а.-1 и назначаю встречу вечером, мы идем ужинать, потом я провожаю ее домой, уговорив пойти по переулку за французской школой. В конце аллеи к нам подкатит машина – и моя роль на этом закончится.
– Ее надо заставить исповедаться во всем, – сказал Даню. – Чтоб не унесла с собой ни одной тайны, чтоб ушла чистенькой, прозрачной, как стеклышко.
Ренуар погладил спинку кресла и ласково прогудел:
– Заставим разговориться. И вы оба примете участие в этом.
Веласкес поморщился:
– Откровенно говоря, не люблю, когда женщин… интервьюируют. Весьма неэстетичное зрелище.
Ренуар усмехнулся:
– Я помню вашу статью о статистическом изучении видов моторного беспокойства и эмоционального реагирования у женщин в экспериментальных ситуациях – по материалам лагеря усиленного режима в Мосамедише. Фундаментальное исследование.
– Мосамедиш? – Даню сморщил лоб. – Испанское Марокко?
– Нет, в Анголе, – сказал я.
– Вы тогда высчитали… – Ренуар посмотрел на потолок, – что предел выносливости по возрастным контингентам…
Веласкес приставил пальцы ко рту и зевнул.
– Давайте вернемся к живым. Мы должны запастись силами. Надо скорей лечь спать. – Он повернулся к нам: – Советую, мальчики, принять завтра перед делом двойную порцию сустагена – для поднятия тонуса.
Даню шепнул мне:
– Надо угостить Гаянэ штукой, о которой рассказывал мне Бан, – есть такой способ «пенальти». Его применяли бельгийцы из катангской жандармерии. Метод люкс. А ты чем угостишь ее? Не будешь жалеть?
– Она знала, на что идет. Скажу честно – особого удовольствия это мне не доставит, но щадить ее не буду.
Веласкес отпустил меня домой, а Даню остался для получения дополнительных указаний – ему поручалась наиболее серьезная часть акции, захват, и доставка объекта акции к месту экзекуции.
Я совершил длительную прогулку, и, когда вернулся домой, Даню уже лежал в постели. Он спросил меня, где я пропадал. Я ответил: провел репетицию завтрашней ночной прогулки – чтобы выбрать самый естественный, не могущий вызвать подозрений маршрут от ресторана «Сплендидо» к тому переулку.
На следующее утро я позвонил в контору «Эр Франс» и пригласил Гаянэ на ужин. Она сейчас же согласилась, и мы условились насчет времени, когда я подойду к конторе. Но она попросила еще раз на всякий случай позвонить в 6 часов – вдруг ей продиктуют что-нибудь срочное и надо будет сразу же перепечатать стенограмму.
Когда я позвонил в 6 часов в контору, подошла другая девица и сказала, что Гаянэ только что уехала домой, оттуда поедет в монастырский заповедник к дяде, он опасно заболел. Гаянэ потом должна вернуться в контору и закончить работу.
Я звонил еще несколько раз – Гаянэ не вернулась в контору до полуночи. Дома у нее никто не отвечал. Очевидно, она осталась с матерью в заповеднике. Акцию пришлось отменить – перенести на следующий день. Ровно в 10 часов утра я позвонил в контору. Мне ответил мужской голос: Гаянэ не явилась на работу. Такой же ответ я получал в течение всего дня – она так и не появилась до 11 часов ночи.
После полуночи я стал звонить Веласкесу – никто не отвечал. Дома у Гаянэ тоже не брали трубку. Даню ушел днем и не возвращался домой. Он пришел только около двух часов ночи – навеселе, пританцовывал и слегка пошатывался.
Я спросил его: где Веласкес? Надо сообщить профессору, что Гаянэ еще не вернулась в город. Даню свистнул и махнул рукой. С трудом стянув с себя одежду, он упал на кровать и заснул. На следующее утро, узнав, что Гаянэ опять не вышла на работу, я пошел к Веласкесу. Он сидел в пижаме на кровати и смотрел на дерущихся девочек, они катались по циновке, вцепившись друг другу в волосы. Наконец, одной удалось укусить другую, та заплакала, и ей было зачтено поражение. Победительница получила сигаретку и монетку. Веласкес приказал девочкам пойти вымыться и приготовить для него завтрак.
Я доложил о том, что Гаянэ так и не вернулась в город. Веласкес кивнул головой.
– Мы проверяли в заповеднике. Лесничий сидит дома и играет на скрипке. И никого там больше нет.
Я покосился на профессора.
– Я два дня разыскиваю по телефону… а вы изменили план и провели все без меня. А я все время, как дурак…
Веласкес сделал удивленное лицо:
– О чем вы?
Я повторил. Веласкес поправил парик.
– К сожалению, вы ошибаетесь. Ничего мы с девицей не сделали. Просто ее нигде нет. И ее