Вуд посмотрел в окно. В том углу сада, откуда открывался вид на долину, прогуливались миссис Дойль и Орора.
– Дамам не надо говорить, – сказал Вуд. – Испугаются.
Сэр Артур согласился.
– Конечно, не стоит. Вор был либо в среду, либо в пятницу, то есть до их приезда.
– А сегодня никто не мог залезть, потому что дамы сидели в зеленой гостиной, откуда видна веранда.
4
Вуд вскоре уехал, а сэр Артур вышел в сад и стал прогуливаться по дорожке мимо клумб и подстриженных кустов шиповника. Сзади послышались легкие шаги. Сэр Артур обернулся. К нему подошла улыбающаяся Орора.
– Простите, я вам, наверно, помешала? Вы обдумываете что-нибудь?
– Нет. Я сочиняю всегда сидя. Хожу просто для моциона.
Орора пошла рядом. Она посмотрела на дом с красной черепичной крышей, на верхушки сосен и берез и глубоко вздохнула.
– Буду всю жизнь вспоминать этот день. Какое это счастье – видеть своими глазами все это… и разговаривать с обожаемым писателем.
Сэр Артур оглядел Орору с головы до ног и, вынув трубку изо рта, сказал:
– Вы хотели покататься на мотоцикле, но вам, к сожалению, не удалось. И после обеда вы делали какие-то записи для себя.
Орора приоткрыла рот и остановилась.
– Как вы узнали?
– Очень просто. К вашей юбке сбоку пристали мокрые листья папоротника, а он растет только в том углу сада, где сарайчик с мотоциклом и велосипедами. Но садовник, у которого ключи от сарайчика, уехал вместе с Вудом. Поэтому вам не удалось покататься. И кроме того, подол юбки не запачкан, а если бы вы ездили на мотоцикле, то на юбке были бы следы грязи, потому что у ворот земля еще не просохла. Что же касается записей, то указательный палец вашей правой руки слегка запачкан чернилами. Перед обедом вы мыли руки, и они были чистыми, значит, вы писали после обеда. Но писали не письма, потому что нет смысла писать в Америку, вы все равно скоро поедете на родину. Следовательно, вы делали записи для себя. И довольно важные записи, потому что писали не карандашом, а пером.
Орора захлопала в ладоши.
– Поразительно! Теперь я поняла, что автор и его изумительный герой – одно и то же лицо.
– И совершенно напрасно вы не носите очки, – продолжал сэр Артур. – Они вам должны идти.
– И это вы узнали?
– Во-первых, вы щурите глаза, и не только тогда, когда разговариваете с Вудом, но и когда беседуете с миссис Дойль и Мэри. Значит, щурите глаза не из кокетства, а потому что вы близорукая. И время от времени бессознательно подносите большой и указательный пальцы к правому глазу – это жест тех, кто носит очки.
Орора подняла обе руки.
– Сдаюсь. Больше не надо… Ваша проницательность пугает меня. Ни одна мелочь не ускользает от вашего внимания.
Он снисходительно улыбнулся.
– Это профессиональная черта сочинителей.
На лице Ороры мелькнула лукавая усмешка.
– Вы часто получаете письма от читателей?
– Да. Особенно много получил, когда мне дали звание сэра. Незадолго до этого была напечатана «Собака Баскервилей», и многие решили, что звание сэра я получил за эту повесть.
– Я слышала, что одна читательница прислала вам письмо, написав на конверте – лорду Баскервилю. Это правда?
– Да.
– А читатели пишут вам о ваших ошибках?
– Каких ошибках?
Она тихо засмеялась.
– Я хотела написать вам, но не решилась. В ваших произведениях попадаются ляпсусы… Иногда ваша внимательность изменяет вам.
– Например?
– А вы не рассердитесь?
– Наоборот, буду признателен вам.
– Значит, не будете сердиться? Тогда слушайте.
Орора стала перечислять ошибки сэра Артура.
Доктор Ватсон – друг великого сыщика – был назван с самого начала Джоном, но в «Человеке с рассеченной губой» жена доктора именует его почему-то Джеймсом. Странные вещи происходят с раной Ватсона. В «Этюде в багряных тонах», где он впервые был представлен читателям, говорится, что он был ранен в Индии, под Мэйуондом, в плечо. Но в «Знаке четырех» сказано, что Ватсон был ранен в ногу. В «Биржевом маклере» тоже – там сказано, что, когда меняется погода, доктор гладит ногу – ноет рана. А в других рассказах говорится, что Ватсон ранен в руку. Куда же на самом деле он был ранен? В плечо, в ногу или в руку? В «Серебряной звездочке» Стрейкер выводит лошадь из конюшни в поле и пытается ее искалечить; лошадь ударом копыта убивает его и убегает, но почему-то не в конюшню, обратно, а совсем в другое место – в Кэплтоун, к чужим людям. Нормальная лошадь, конечно, побежит в родную конюшню, а не куда-то в совсем незнакомое место. В «Собаке Баскервилей» сестра Степлтона просит сорвать орхидею. Судя по дате отчета, посланного Ватсоном Шерлоку Холмсу, дело происходит в октябре. Но ведь общеизвестно, что в октябре в Англии орхидеи не цветут. Непонятное происходит и в «Обряде Месгрейвов». Там говорится, что человек сделал десять шагов на север, потом пять шагов на восток, затем два на юг, и они, то есть шаги, привели человека к порогу двери. Дальше говорится, что надо было сделать один шаг на запад, и тогда пришлось бы пройти по коридору, который ярко освещался лучами заходящего солнца. Лучи могли проникнуть в коридор только через дверь. А дверь выходит на восток. Получается, что солнце заходит на востоке. Затем не все ясно с женами доктора Ватсона – неизвестно, сколько их было у него. В одном рассказе фигурирует одна жена, в другом – другая и так далее. А в «Пустом доме» Холмс говорит, что владеет искусством японской борьбы «баритсу». Но такого вида борьбы в Японии никогда не было. Холмс, любящий во всем точность и отличающийся замечательной памятью, спутал, очевидно, «баритсу» с «джиу-джитсу». Затем в «Пестрой ленте» – змея никак не могла спускаться и подниматься по висящему свободно шнуру…
Сэр Артур поднял обе руки.
– Сдаюсь. Я нокаутирован.
Орора с улыбкой посмотрела на поверженного автора.
– Могу сказать вам в утешение, что не вы один допускаете ошибки. Возьмите, например, Эдгара По, родоначальника литературы о сыщиках.
– У него тоже? – удивился сэр Артур.
– Да. В рассказе «Украденное письмо» Дюпен идет к министру, у которого находится письмо, украденное им у одной особы. Дюпен садится напротив министра у письменного стола и замечает сумочку для