Стук в дверь заставил его встать. Он мог ждать кого угодно, только не оператора, который сейчас стоял перед ним, впервые так близко и крупным планом. Секунду он едва верил своим глазам, которые, вылезая из орбит, наткнулись на пристальный взгляд невероятного злорадства, производимого выражением лица, обезображенного шрамами и оспинами, оставленными, казалось, не болезнью, а горстью картечи. Оператор ответил на вызванный им шок улыбкой, обнаружившей еще один недостаток – желтоватые собачьи зубы.
– Так ты трюкач! – воскликнул он мягко. – Позволь представиться. Я Бруно да Фэ.
– Я знаю, – сказал он. – Вы указали на меня.
– Говори громче, caro [1]. Да Фэ несколько глуховат.
– Я сказал, я видел вас раньше!
– Да, каждый когда-то видел кого-то раньше. Позволь мне тебе сказать. Я восхищен твоей работой.
– Очень забавно, – сказал Камерон.
– Не беспокойся, саrо. Все, что случилось, забыто. Все изменилось.
Защищать виноватого? Камерон был удивлен.
– Пошли, – сказал он.
Город ночью был одет в огни, наподобие придурковато-гротескной женщины, густо намалеванной, чтобы скрыть явные дефекты и привлечь к себе внимание. По всей длине улицы, с которой Камерон впервые обозревал береговую линию, ярко сверкали пузыри, тянущиеся вдоль пирса и опоясывающие облезлый фасад казино; вертящиеся, карабкающиеся, кружащиеся аттракционы луна-парка были освещены по контуру разноцветными огнями, сливающимися в сплошное пятно. Какофония этой сверкающей вакханалии имела в верхнем регистре визг возбужденных от страха пассажиров центрифуги, над басовой частью доминировал рокот самолета, сталкивающегося с бампмобилем на площади, а в среднем регистре такая смесь рок-н-ролла, шарманки и голосов зазывал, которая, усиленная громкоговорителями и мегафонами, достигла почти оглушающей степени.
– Son et tumiere [2], – говорил оператор, пока они шли сквозь толпы людей, тусующихся в каждой подворотне. – Как себя чувствуешь, caro?
– Нормально, – ответил Камерон.
Да Фэ читал по его губам.
– Ты знаешь, что тебе предстоит сделать?
Камерон, искавший глазами начальника полиции или сборщика налога, отсутствующе кивнул.
– Ты уверен?
– Да, почему вы спрашиваете?
– Понимаешь, не было времени репетировать, поэтому нам придется импровизировать. В конце концов, от трюкачей можно ждать чего угодно. Когда они в работе, они не подконтрольны. Это не имеет смысла, саrо. Если автомобиль падает с моста или надо выпрыгнуть из горящего здания…
Они прошли по аллее, заполненной бильярдными автоматами и подошли к входу на пирс – воротам, охраняемым парой полицейских. Здесь да Фэ вытащил пропуск, позволивший им пройти через заграждение; затем он и Камерон направились к казино. Под ними, облитая лунным светом, собралась огромная толпа на берегу
– Видишь, саrо, они пришли посмотреть, как будет прыгать трюкач.
«Смотреть, как будет прыгать трюкач», – подумал Камерон. Теперь, слушая неугомонный рокот толпы, он решил, что это, возможно, тот сорт зрителей, которые ждут с растущим нетерпением самоубийства или беглеца, предпринимающего свою последнюю отчаянную попытку спастись. Он помахал им рукой. Затем вдруг заметил сборщика налога. Сборщик налога стоял прямо под ним на песке, одетый в спортивную рубашку и слаксы, и всматривался в толпу. «Мы смотрим не в том направлении и не за тем человеком», – подумал Камерон…
– Что с тобой? – спросил оператор. – Что ты там увидел?
– Комедию, – ответил Камерон.
Готтшалк суетился позади камеры и штатива на парапете казино. На нем был белый льняной костюм и белое яхтсменское кепи, лихо сползшее набок, придавая ему вид жуликоватого моряка; он выкрикивал наставления техникам, которые вставляли батарейки в прожекторы, установленные на перилах и крыше. Когда Камерон и да Фэ пробирались сквозь спутанные электрические провода, режиссер скомандовал дать свет и, внезапно залитый потрясающим сиянием, наклонился и посмотрел в глазок камеры. Затем, распрямляясь, увидел Камерона и приветственно помахал рукой.
– А вот и ты, – сказал он.
– Да, – ответил Камерон. – Давайте с этим кончать.
– Терпение, мой друг. Сначала мы дадим тебе переодеться, – и, провожая Камерона в казино через боковую дверь, дал ему пару теннисных тапочек, хлопчатобумажные штаны и белую майку. Камерон переоделся в мужской комнате. Выйдя через несколько минут, он увидел, что режиссер разговаривает с Ли Джорданом, одетым в точности как он, и узнал спокойное красивое лицо и обезоруживающую мальчишечью усмешку героя из еженедельного телевизионного сериала «Хоудаун».
– Неплохое сходство, – сказал актер, в свою очередь изучая его. – Хотя достаточно отдаленное, чтобы снимать тебя крупным планом.
– Он здесь только для того, чтобы выполнить трюк, – ответил режиссер.
– Тогда удачи тебе. Я бы попытался сделать его сам, но я плохой пловец, и мой агент не хочет, чтобы я делал что-то опасное.
– Мне бы такого агента, – ответил Камерон.
Актер широко улыбнулся и показал полный рот искусственных зубов.
– Будь смелым. Думай о моей репутации героя. Думай о моих поклонниках.
– Не беспокойся, – сказал Готтшалк. – Мы заставим твоих поклонников сидеть как на иголках.
– Я знал, что могу на вас рассчитывать.
– Разумеется, – сказал Камерон. – Только прыжки в воду оставьте нам.
Режиссер вышел из-за парапета.
– Первая часть легкая, – сказал он. – Я хочу, чтобы ты вышел из двери, быстро посмотрел в сторону камеры и затем побежал к прожекторам на перилах.
– Я не смогу ничего увидеть!
– Это именно то, что мне нужно! – сказал режиссер ободряюще. – Ты – в панике улепетывающий беглец. Пробегая от авансцены под сильным контровым освещением, ты будешь казаться пойманным. Твоя тень гротескно распластается на глазах удивленной публики. Через минуту она будет подобрана двумя полицейскими, которые тебя преследуют, стреляя из пистолетов.
Камерон взглянул в сторону камеры и увидел пару мужчин, похожих на продавцов мороженого, в униформе городских сил полиции.
– Оки и вправду выглядят достоверно, – сказал он.
– Они и должны, – ответил Готтшалк. – Их взяли напрокат у Бруссара. За тобой будут охотиться настоящие полицейские.
«Настоящие полицейские», – подумал Камерон.
– А чем они будут стрелять? – спросил он.
– Холостыми патронами, предоставленными почтенными людьми. На самом деле выстрелы, так же как всплески, будут озвучены позже. Холостые выстрелы просто для эффекта, чтобы все выглядело по-настоящему. Для удовольствия толпы.
Камерон посмотрел в сторону моря, но яркий свет мешал рассмотреть толпу, собравшуюся на пляже. Невидимая аудитория, думал он, откладывая на потом свое недоверие к озвучиванию всплесков и холостым патронам. Теперь, вспоминая, что начальник полиции и сборщик налога повсюду здесь за ним рыщут, он улыбнулся и тряхнул головой.
– Когда ты подойдешь к перилам, постой и посмотри в другую сторону, – говорил Готтшалк. – Ты увидишь еще двух полицейских, бегущих к тебе.