– Прекрасное представление! – воскликнул режиссер, поднимая бокал. – Со счастливым возвращением!
– Из мертвых, – сказал Камерон со смехом, сымпровизированным только для того, чтобы вызвать улыбку на ее изящных губах и смуглом лице.
– Я же говорил! Герой всегда спасается!
– Снова и снова, – сказал Камерон, едва слыша звук собственного голоса и глядя в ее холодные зеленые глаза.
– Мы беспокоились за тебя, – сказала она серьезно. – Мы думали, ты можешь утонуть.
– Я-таки тонул, – сказал Камерон, как ныряльщик, выплывающий из глубин, переводя взгляд с нее на Готтшалка со зловещей улыбкой. – Мне повезло, – продолжал он. – Но я бы не поблагодарил вашего оператора.
– Бруно часто заносит, – ответил режиссер. – У него, видишь ли, есть маленький дефект – односторонний ум, способный верить только в то, что он снимает своей камерой, и что из этого выходит в проявочной.
– Бруно дефективный, это верно. Он сумасшедший.
– Но также и волшебник. Подожди, пока увидишь черновой материал трюков. Ты не поверишь, как реально, как пугающе это будет выглядеть. Не знаю, как это ему удается.
– О, я поверю, – ответил Камерон. – И мы оба знаем, как ему это удается. Раз Бруно верит только в реальность проявочной, он может забыть, что его попытки достичь счастья с помощью магической камеры принимаются за реальность кем-то другим.
– Вечный вопрос о том, что реально, – сказал режиссер с улыбкой. – Но никто не должен уклоняться от попыток счастья. Возьми меня в пример. Я был забыт. С глаз долой – из сердца вон. Никто не ожидал, что я вернусь. Не верили. Я мог бы жить прежними заслугами, но я решил показать миру, что я, Готтшалк, все еще умею делать фильмы. Думаешь, мечта? А разве не стоит попытать счастья? Да, счастья игрока.
«Счастье игрока, слепнущего от глаукомы», – подумал Камерон и, глядя на Нину Мэбри, обратил внимание, что она согласна с каждым словом режиссера.
– А ты? – обратился он к ней. – Ты веришь во второе пришествие?
Она незамедлительно ответила на его шутливый вопрос улыбкой, которая тут же погасла.
– Я верю в него, – сказала она, – и в его работу.
Камерону хотелось знать, была ли это профессиональная дань актрисы или подтверждение лояльности любовницы.
– Мне еще нужно немного времени, прежде чем я обращусь в вашу веру, – ответил он. – Сегодня я впервые с ней познакомился.
Режиссер терпеливо рассмеялся.
– Мистер Коулмэн пришел к нам совершенно неожиданно, – объяснил он, – и не совсем обычным путем! То, что он смог сразу войти в роль и исполнить ее так достоверно, – удивительно. Можно даже почти поверить, что он на самом деле беглец!
Страх и обожание появились в глазах Нины Мэбри.
– Почему? – спросила она. – Почему ты это сделал?
– Я попытал счастья игрока, – сказал Камерон, не спуская с режиссера строгого взгляда.
Но Готтшалк уже не замечал их присутствия; вместо этого он, запрокинув голову и сверкая глазами за стеклами своих затемненных очков, устремился в точку воображаемого горизонта далеко за пределами комнаты.
– Наконец, – пробормотал он. – Все встало на свои места. Фильм откроется панорамной перспективой, снятой с вертолета. Сначала ракетная база во всем своем фаллическом великолепии; а затем, немного к северу от этого побережья в прекрасном непосредственном соседстве, – курортный город с казино, луна-парком, башенками и прочими излишествами. В фокусе камеры – чертово колесо, вертящееся в солнечном свете. Затем при медленном наплыве камеры видно, как вертится чертово колесо, отраженное в стеклах солнечных очков Маргариты. Выражение благодарности на ее взволнованном лице будет снято крупным планом. Потом камера наедет еще ближе, чтобы показать, что за ее спиной кто-то есть. Она с ученым, сослуживцем ее покойного мужа, оставшегося в капсуле, – этого астронавта, который в течение нескольких месяцев кружил в мировом пространстве. Задача ученого – убедить ее в том, что поскольку невозможно возвратить мужа на землю, он должен быть перехвачен и уничтожен. Его незримое присутствие наверху будоражит общественное-спокойствие и равновесие. В начале диалога героиня наблюдает за чертовым колесом и слушает ученого, который говорит ей, что все-все, начиная с планет в космическом пространстве и кончая нашими телами, погребенными внутри земли, на самом деле мечется по этой вечно крутящейся нашей вселенной. Он старается успокоить ее рациональным объяснением; но его метафизический жаргон и астрономическое понимание вещей только вносит беспорядок, разрушая самое жизненно важное равновесие – иллюзию, что мы крепко стоим на ногах, что наше окружение постоянно, и главное, наши жизни имеют смысл. Ты помнишь, я рассказывал тебе, что хочу показать фильм с самого начального этапа?
– Помню, – ответила актриса. – Чистота рассудочных объяснений всех проблем, кроме человеческой любви.
– Точно, – сказал режиссер. – Позже, может быть, даже в тот же день, она с ученым будет стоять у воды и наблюдать, как члены некоей секты готовятся крестить ребенка, окуная его прямо в море. Ученый – этот лишенный души вселенский гробовщик – подчеркивает сходство христианского ритуала с языческой Фонтиналией. Для него это просто религиозный предрассудок. Для Маргариты, наоборот, – могучее и трогательное представление.
Может это быть ответом на вопрос, который она так отчаянно ищет?
Так вот, держа ребенка на руках, священник вступает в море навстречу волнам, и камера едет назад, чтобы показать нескольких любителей виндсерфинга, маячащих на горизонте. Они одеты в плотно прилегающие черные костюмы, которые по виду очень напоминают облачение космонавтов. Защитные костюмы повторяют тему враждебного окружения и сигнализируют о страшной опасности. В это время на них накатывает большая волна и одновременно поднимает спортсменов вместе с их досками на самый завиток своего гребня, откуда они быстро соскальзывают вниз на берег. Вдруг одного из них смывает. Доска продолжает скользить, все более беспорядочно кувыркаясь в кадре, и оказывается прямо перед священником, который в панике выпускает из рук ребенка. Раздается крик. Начинаются тщетные поиски, в которых принимают участие все.
Нина Мэбри схватилась за голову:
– Они спасут ребенка?
Режиссер вернулся из своего далека и пожал плечами:
– Возможно.
– Пожалуйста, – сказала она. – Пусть они спасут ребенка.
Камерон смотрел на нее, не отрываясь.
– Послушай, – прошептал он, – это всего-навсего кино.
– Пусть ребенок не умирает, – умоляла она. – Пусть он будет жив!
– Я решу это потом, – сказал Готтшалк.
«Боже мой, – подумал Камерон, – они ведут себя, как будто это все по-настоящему!» Некоторое время он пытался принимать участие в разговоре, но видя, что режиссер и актриса оказались в мире, куда входа для него нет, подошел к стойке, превращенной в бар, и осмотрелся вокруг. Позади него тихо мурлыкало радио. Комментатор новостей пытался объяснить прокатившийся слух и контрслух о войне.
– В то же самое время официальные источники,