– Действительно, лихо закрученная мысль, – пробормотал Камерон. Но это было скорее по инерции – он вдруг отключился от действительности. В глубине его сознания возник неясный, отдаленный пока шепоток, подсказывающий нужную дверь, которую следует открыть, чтобы все, наконец, стало на свои места… Только тронь ее, и…
Шепоток этот был едва различим, а проблеск интуиции столь призрачен… Камерон прикрыл глаза в попытке удержать в мозгу нечаянную подсказку свыше. Но тщетно. Тут же нахлынули какие-то новые мысли, всплыли старые переживания. Они с легкостью вытеснили догадку, загнали ее обратно в темноту подсознания, откуда он, сколько бы ни старался, не смог бы ее вытащить, какие бы силы ни прикладывал. В мгновение ока все поросло сном-травой.
Словно во сне, ему припомнилось, с какой благодарностью, с какой надеждой он принял тогда, в самый первый день, протянутую режиссером руку. Уже тогда он, видимо, чувствовал, что этот непостижимый человек знает, чем закончатся его похождения. Пусть не сразу, пусть через целый ряд проб и ошибок, но Готтшалк придет к логической развязке. А значит, на него можно опереться, из всех возможных вариантов он найдет единственный верный.
Камерон медленно открыл глаза и увидел, что Рот внимательно изучает его, откинувшись на стуле. Искусство повторяет себя, и только оно, подумал он, и так все время, постоянно, беспрерывно…
– Значит, – тихо проговорил он, – наш герой должен погибнуть в автокатастрофе, так?
– Что? С чего это ты взял? – воскликнул сценарист. – Он же еще должен кого-нибудь прикончить.
– Да нет, это я так, немного забегаю вперед, – проговорил Камерон и поднялся из-за стола.
– Старик, может, я тебя чем-то обидел или ты меня не так понял?
Камерон составил на свой поднос пустые тарелки, поднял его и с мимолетной улыбкой посмотрел на Рота.
– Все я правильно понял, это же старо, как мир. Если в кино человек убивает кого-нибудь в начале фильма, в конце он неизбежно должен за это расплатиться. Не так ли, старина?
* * *
В вестибюле уже по-утреннему были раздвинуты шторы, и в окна бился яркий солнечный свет. И вот в этом-то свете он увидел Готтшалка и Нину, сидящих рядышком на небольшим диване, чуть в стороне от главного входа.
«Теперь или никогда, – решил он, – пора выяснить, что у режиссера на уме и покончить с этим раз и навсегда». Но что-то в наклоне головы Готтшалка и в напряженной позе застывшей актрисы, внимающей его словам, остановило его порыв. Он немного помедлил, но вместо того, чтобы подойти к ним и выяснить отношения, плюхнулся в кресло позади их дивана, стараясь разобраться в собственных мыслях.
– Для него это будет слишком трудно, – донеслось до него. Говорила Нина. – Это спутает его карты. Ты ставишь его в очень суровые рамки, заставляешь работать по своему плану, но не сообщаешь, по какому именно. Немного нечестно, ты не находишь?
– Дорогая, если он будет знать, о чем я думаю, это волей-неволей принудит его совершенствоваться, подделываться под мои замыслы. Понимаешь? Он мне нужен свеженьким, не подвластным ничьему влиянию. Именно поэтому я не посвящаю его в мои замыслы. Неужели неясно? Ведь только тогда он будет полностью отдавать всю свою энергию ежесекундной жизни на съемочной площадке, более уверенно чувствовать себя. Видишь ли, я специально не говорю о том, какой должен быть конечный результат, просто намекаю на то, что хотел бы видеть, переключаю его на мою волну видения, так сказать. А это, в свою очередь, дает ему свободу действия, которую он черпает из своего собственного опыта.
– Тем самым ты убираешь с дороги конкурента.
– Чушь, я выдвигаю Рота на передний план, перемещаю фокус на него.
– Ну, понятно, – тихим голосом произнесла Нина, – ты привык всех перемещать и тасовать, как карты в колоде.
– Может быть, но тебя это не касается. Ты – особая статья, все остальные для меня – технический персонал, орудия производства. Ты играешь главную роль в моем мировоззрении. В этой картине все мои мысли будут изливаться на зрителя через тебя, ты будешь трансформировать и аккумулировать мои идеи и замыслы. Ясно?
– Женское сердце более чувствительно.
Режиссер улыбнулся.
– Помнишь, о чем мы говорили вчера?
– Конечно, – рассмеялась Нина, – разве такое забудешь?
– Согласен, я был слишком напорист, но я только хотел направить тебя в нужное русло. Ты уж извини.
– Но с чего ты решил, что мне будет трудно переключиться на размышления о космосе и вечности? Мне эта тема очень даже понравилась.
– Интересно. Это, видимо, потому, что ты подсознательно отождествила себя с морской стихией.
– Вполне возможно.
– В этом, между прочим, и состоит сущность фильма. От ужаса, который внушает героине холодный космос, женщина бросается в иную, но тоже враждебную ее естеству среду. Теперь она ищет спасения в море. И не только спасения, но и уединения, освобождения от великого горя.
– Так значит, ты решил все оставить как было и сделать ее самоубийцей?
– Сожалею, но ничего не могу поделать. Это предрешено, и спорить на эту тему я не собираюсь.
– Слушай, а ты снял хоть одну картину, в которой не было бы смерти?
– Было дело когда-то…
– Хм, а такую, где герои не ощущали бы на себе холодное дыхание смерти?
– Никогда.
– Ты что же, считаешь, что без этого нельзя? Что это совершенно неизбежно?
– Отнюдь, нет ничего неизбежного.
– А предначертанного? – подал голос Камерон, поднимаясь со своего места.
– Тут ничего не скажу, – без тени удивления ответил режиссер, приветственно кивая Камерону.
– Я все понял, – сказал трюкач, – по крайней мере, мне так кажется.
– Неужели? – невозмутимым голосом поинтересовался Готтшалк.
– Да. И, смею вас заверить, у вас ничего не выйдет.
На лице режиссера появилась болезненная гримаса.
– Ты считаешь, публика не поверит?
– Да прекратите же, – нахмурился Камерон. – Вы прекрасно понимаете, о чем я говорю. Я действительно понял ваш тонкий замысел. Беглецу не удастся скрыться, и он неминуемо должен погибнуть в автокатастрофе, так ведь?
В единый миг лицо режиссера поразительным образом разгладилось, на губах появилась сначала широкая дружелюбная улыбка, а через секунду он и вовсе расхохотался.
– Ну, ты молодец, мой дорогой! Сначала врываешься в разговор, совершенно не предназначенный для твоих ушей, а теперь собираешься компенсировать свое не очень похвальное поведение нахальным вмешательством в недоступные тебе сферы. Твое не относящееся к делу замечание могло бы, конечно, меня рассердить, если бы не вчерашнее потрясающее выступление. Ты был прекрасен, так что злиться на тебя я не могу,